Пациент доктора Паарелбакка
Шрифт:
Я смотрю на них секунду, быть может, две. И вдруг у меня перехватывает горло.
— Слушай, Вацлав, а ты никогда не думал, что наше учреждение, вероятно, единственное, сотрудники которого не завидуют своим коллегам, отправляющимся в служебные командировки на Запад?
Он улыбается, потом кладет мне на плечо руку и говорит:
— Ну, пока! Привет, дружище!
— Поздравляю вас, господин доктор! — обратился ко мне по-немецки Готфрид Ауфдермауэр, — начальник отдела полиции для иностранцев кантона Люцерн. — Департамент юстиции и полиция идут навстречу
У него была узкая, какая-то лисья физиономия, зачесанные назад волосы и темные глаза, близко сидящие у тонкого острого носа.
Стряхнув с белоснежного манжета воображаемую соринку, этот человек со столь странной фамилией, означающей в буквальном переводе «на стене», поклонился и продолжал:
— Получите, пожалуйста, документы!
Он протянул мне продолговатую книжечку. На ее серой обложке из плотной бумаги было напечатано: «Аус-лендераусвейс» — удостоверение личности иностранца. Затем господин с лисьей физиономией вручил мне синий паспорт для заграничных поездок, введенный согласно договору о политических беженцах от 12 июля 1950 года.
— А вот здесь распишитесь, пожалуйста! — сказал он, указывая на соответствующую графу бланка. Отчетливым, механическим голосом, в котором слышался швейцарский диалект, он предупредил меня, что я не смею менять ни местожительства, ни места работы без разрешения соответствующего отдела полиции. Затем, понизив голос, он продолжал уже как бы доверительно: —Для вас, господин дэктор, это, конечно, простая формальность. Согласно решению федерального парламента с сентября 1668 года мы в принципе не ограничиваем чехословацких беженцев в выборе и смене места работы и профессии. Так что в этом смысле вы можете не опасаться.
На этом лимит официальной гуманности был исчерпан. Затем человек с фамилией «На стене» растолковал мне, что я не смею заниматься никакой политической деятельностью — в Швейцарии она запрещена политическим беженцам под угрозой лишения права убежища. Точно так же я буду лишен права убежища, если вступлю в контакт с представительством своей родины.
Он произнес все это плавно, связно, не сбиваясь, более того, ни разу не запнувшись. Как будто включил где-то внутри себя магнитофонную ленту.
Стояло позднее лето.
Надвигались вечерние сумерки. С улицы доносился глухой рокот автомобилей, проносившихся по перекрестку, который отделял «Люцернер-банк», часовой магазин «Патек-Филип» и ювелирный магазин фирмы «Бухерер», пристань для яхт, моторных лодок и туристских пароходов в бухте Фирвальдштетского озера от доходных домов, дешевых кабаков, турецких, итальянских и испанских лавчонок на Базелынтрассе.
— С той минуты, как удовлетворена просьба о предоставлении вам политического убежища, вы можете подыскивать себе квартиру и работу, — продолжал полицейский чин.
— Благодарю! Это просто замечательно. Я беспредельно рад, господин комиссар. Еще раз сердечно благодарю вас!..
Он поглядел на меня.
В его темных, словно затянутых пленкой глазах, казалось, блеснула вдруг искра интереса.
— Как только вы найдете работу, вам надлежит в соответствии с вашими возможностями ежемесячно выплачивать затраченные на оплату вашего жилья и питания средства, которые были израсходованы благотворительным обществом, — сказал Готфрид Ауфдермауэр. — Вы согласны?
— Разумеется, господин комиссар, — ответил я.
С-гэмнело. Сумерки здесь наступали быстро, как это бывает в горных долинах. В висках у меня стучала кровь. Ноги были словно налиты свинцом. «Спать… — подумал я. — Ничего другого — только спать». Надо отдохнуть. И сосредоточиться. Теперь мне предстоит сделать один из решающих шагов на пути к Бобину.
Бобин.
«Больница милосердных братьев» с ее телекамерами, проволокой под током и доктором Иааном Наарелбакком — все это казалось мне теперь куда более далеким, чем в Праге. А путь-дорога к Бобину подозрительно смахивала на путь-дорогу в другую галактику.
— Взносы в счет долга не будут слишком высокими, — пояснил Готфрид Ауфдермауэр, — то есть они будут соответствовать вашим возможностям.
Он был швейцарец, и главное, что его интересовало, это деньги.
— Понимаю, — сказал я.
— Закурите? — спросил Готфрид Ауфдермауэр и придвинул ко мне пачку сигарет «Муратти Амбассадор» с двойным фильтром из активированного угля.
— Благодарю! С удовольствием!
Я наклонился. Комиссар щелкнул зажигалкой. «Осторожно, — мелькнула у меня мысль, — что-то для комиссара полиции чересчур уж он вежлив и гостеприимен. Посмотрим, что еще предложит».
— Как вы себе представляете, чем будете заниматься?
— Я коммерческий работник, занимался торговлей и, думаю, мог бы служить, для начала, скажем, пусть даже на невысокой должности, в какой-нибудь торговой фирме. Желательно в такой, которая имеет что-то общее с моей отраслью. То есть с малой химией. Главным образом лекарственной.
Как у каждого разведчика, была и у меня своя «тень». Буде господам с противоборствующей стороны вздумается основательнее проверить, кто и что я такое, они бы установили, что сотрудник известного объединения «Хемо-экс» юрист Ярослав Блажек подписывал ряд торговых соглашений, регулировавших отношения между «Хемоэк-сом» и западными фирмами. Их оперативники обязательно установили бы, что доктор Блажек Ярослав имеет счет под номером 27472 в цюрихском филиале «Швейцарише Кредитанштальт», где числится четыре тысячи семьсот пятьдесят три франка.