Пацан

Мерзляков Андрей

– А что я должен был слышать? – смутился отец, словно не слушал полицейского. – В продуктовой лавке мне ничего не рассказывали, был я там вчера. Газет не читаю, так что вы первый, кто мне поведал эту ужасную историю. А что с ней стало? Может с голоду померла, когда заблудилась. Здесь места суровые. Людей здесь живет – по пальцам посчитать.

– Тело девочки изуродовано до неузнаваемости. Её родственники едва ли опознали ее.

– Передайте им мои соболезнования.

– Хорошо, – отозвался полицейский. – Вы не против,

если я осмотрю амбар?

– Конечно, конечно. Он открыт. Там мы свиней держим, можете убедиться. Можете и в сарай заглянуть.

– Спасибо. И если что – то вдруг вспомните, номер я вам сейчас оставлю. Звоните в любое время.

– Оставляйте. Но думаю мне и вспоминать то нечего. Мы с сыном редко выбираемся в город. Раз в месяц, не чаще. Работы на ферме по горло. Ну вы знаете. Мы даже людей здесь не видим, в такую глушь только волки загуливают, да и те редко.

– Удачного дня – и полицейский ушел, я понял это по захлопнувшейся двери внизу.

– Тоже мне, нашел убийцу, – пропел возмущенно отец, когда остался наедине с бутылкой. До меня донесся звук, как он ее откупорил.

Потом он удалился на улицу, поприсутствовать при осмотре наших имений служителем закона.

Я пытался вспомнить, что было вчера и позавчера. Это же недавно произошло? В голову, словно какой-то паук, заползла мысль. Вдруг отец что – то знает об этом убийстве? Или, возможно, что он к нему как – то причастен?

Видимо я не любил его так, что любой повод не любить его еще больше, пусть и надуманный, вызывал хоть и маленькую, но радость. И мне хотелось винить его во всем, поэтому я так тогда и думал.

В тот то вечер, помню, он разбил мне губу. Просто так. Поднялся наверх и ударил меня. Я помню лишь его стеклянные глаза, будто смотрящие мимо. Мимо меня. Пьяный урод.

Прошел месяц. Работы не убывало, я ежедневно то косил сено, то рубил дрова затупившимся колуном, то кормил скот, то возился на поле.

Отец латал крышу амбара, там, где она обветшала. Это он делал потому, что как то раз, доски прогнили, и, однажды ночью крыша рухнула вниз, прямо на свиней, несколько которых придавило насмерть.

Пару раз отец ездил в город и пил. А дома почти каждый день. Мне хотелось, что бы я однажды зашел утром, а он больше не проснулся. В Библии говорится, что бы мы любили ближних своих, даже если быть точным, возлюбили. У меня было к нему отторжение. Я иногда думал, что может я и не его сын вовсе, потому что таким, как он, я никогда не стану. Я буду другим, кто бы что в книгах не говорил, о том, что сын является отражением отца. У меня были мечты. Я хотел выбраться из этого захолустья во что бы то не стало. Была одна проблема – отца я боялся так сильно, поэтому не мог осуществить пока побег.

Пока не мог.

Отец делал записи, сидя за столом. Сколько собрали сена. Сколько сделали заготовок. Сколько примерно собрали помидор

в это лето. Сколько денег необходимо на определенный инструмент и сопутствующие расходы на материалы. Я не лез в его дела и не смотрел в этот журнал, но заведомо знал, что он там пишет и высчитывает. За козье молоко, если таковое было, он в городе выручал неплохие деньги. В будущем думал разводить кур и как то об этом со мной поделился.

– Скоро мы заживем, пацан, – рассказывал он свои планы по поводу увеличения хозяйства.

Мне хотелось, что бы он звал меня по имени, но впечатление было таким, что он его не знал. Словно я был здесь чужой, временный, как скот в амбаре, соответственно, мне казалось, и отношение было аналогичным. Иногда я думал, что к свиньям он относился лучше. Они хотя бы не видели его пьяную небритую рожу по вечерам, когда запах алкоголя заполнял наш дом сверху донизу. Не видели его рожу и утром, когда он только и делал, что проклинал правительство, их дурацкие законы и войну. Он не любил никого.

* * * *

Отец был очень приметный на внешность. Прохожие, повстречавшись с ним, скорее всего запомнили бы его и даже смогли описать, если бы кто то спросил, видели ли вы такого человека и описали несколько выразительных черт. Широкий лоб, глубоко посаженные карие глаза, щетина от уха до уха, к подбородку превращающаяся в бороду. Волосы всегда зачесаны назад, а в карих, на первый взгляд слегка уставших глазах читалось, что этот мужчина себя в обиду не даст. Он чаще носил комбинезон, в духе работников мастерских в городе, а вернувшись с гаража тщательно тер руки в холодной воде, дабы смыть моторное масло. Поэтому кожа на руках стала у него шершавая, и когда я видел его ладони, мне казалось, что из них торчали занозы.

Что бы еще рассказали прохожие? Наверное, присутствующая у него широкополая шляпа, умастившаяся на голове. Она совершенно никак не сочеталась с одеждой, но отца это особо и не волновало. Трубка в зубах, либо самокрутка – присутствовала чаще чем у многих других местных обитателей.

Когда он мотался в город, одевал драповый пиджак с накладными темно – голубыми плечиками, вшитыми в толстую ткань. Обычные брюки того времени и сбитые от ношения туфли, потерявшие первозданный вид и едва ли хорошо выглядевшие после натирки их краской и воском.

Я был совсем не похож на него. Возможно кто – то из друзей – знакомых отца принял бы меня за далёкого родственника, племянника, или и вовсе за приемыша, но не за сына.

Я встал перед зеркалом и посмотрел на себя. Худые ноги, а руки наоборот, жилистые, от работы в поле. Под глазами веснушки, ярко выраженные скулы, рот, похожий на черту, нанесенную горизонтально карандашом. Глаза схожие с отцовскими, но более юношеские, не озлобленные от прожитого времени.

Я часто себе задавал вопросы и еще чаще придумывал всевозможное ответы.