Па-де-де
Шрифт:
Я ищу принца... "Да", - отвечает она, с уверенностью, которая на поверку - подделка, и тогда - назад, домой, к ней, такое ее условие, она никогда ни к кому не пойдет, домой, а там - света нет, и пусть решает тело, и...
"У тебя резинка есть?"
"Нет".
...и опять, и опять, все та же песня, не принц, и не партнер, и все уже без разницы, и она просто отодвигается, иногда даже кончить им не дает, они еще дергаются, пыхтят, а она отодвигается, но в таких, как эти, и намека на доброту нет, вот и не на что им добром отвечать, и она равнодушно отстраняется, отпихивая чужое тело, и они звереют, почти
Уик-энд, никуда были эти вечеринки, на одной ее пивом облили, на другой - прицепились, что слишком худая, отослали назад, не дали танцевать, а ведь так - все чаще и чаще, теперь у нее в ночь - одна вечеринка, от силы две, иногда она и вовсе не нужна никому. Офис с наглевскими репродукциями, и там - "У вас что - анорексия, что ли? Я, знаете ли, с инвалидами не связываюсь, не мой бизнес. Хотите дальше танцевать - лучше кушать надо, милая".
Не понял он ничего, да это и ясно, это только Адель понимала - плоть неважна, плоть, если честно, вообще - преграда для движения, она ж теперь легче делает повороты, управляет пространством, держит вертикаль "баллон", так это в балете называется, эта самая воздушность, которую еще зовут - как?
– возвышенностью, теперь, когда меньше груз тела, она обвенчана со своим движением. И вот этим жертвовать во имя каких-то кретинов?
"Вы, должно быть, весите фунтов девяносто".
Она пожимает плечами.
"Но вам повезло. Следующая суббота. Что-то типа прощальной вечеринки. И заказчик из всего альбома выбрал вас. Именно вы ему нужны, так и сказал".
Снова пожатие плеч.
"Он хочет, чтобы вы приехали пораньше, может, нужен экстра-особый танец, приватно, он знает - прикасаться запрещено. Что-то вроде подарка для почетного гостя, понимаете? Так что вас ждут к восьми", - и он протягивает карточку, стандартную картонку, три дюйма на пять, адрес, телефон.
Адрес и телефон Эдварда.
"Слушай, мне, ну это самое, мне бы резинку или вроде того. У тебя есть?"
"Нет".
"Эй, да у тебя ж, типа, КРОВЬ ИДЕТ, есть у тебя прокладка или вроде того?"
Ответа нет.
"Надо было тебе тогда деньги у меня взять", - Эдвард заявляет это сразу же, она еще на пороге стоит, только войти собирается в его квартиру, туда, где библиотека - фальшивка наглая, книжки на полках стоят, ни разу не читанные, на полках - лягушки хрустальные, дебильные, и приземистые яшмовые самураи, и бронзовые красавицы с рубиновыми очами. "Дерьмово выглядишь, даже хуже, чем прошлый раз, даже хуже, чем это гнусное полароидное фото в альбоме... Я так понимаю, с работой у тебя сейчас не очень? И ВОТ ТАК ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ СЕБЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ТАНЦЫ?"
Она пожимает плечами.
"С балетом, значит, уже кончено?" - и он наполняет бокал вином, один бокал, для себя, потом вроде передумал, налил и в другой, давай, на здоровье, не жалко. Жалкая работница по найму, вроде горничной, вроде мальчишки-рассыльного, вроде проститутки. "Мужик, с которым я общался, говорил,
"Я танцую", - шепчет она. А комната не изменилась, ни капельки, и свет такой же, как был, и запах даже, и, ясно, в спальне простыни на кровати мягкие, гладкие, нежно-алые. "Я захожу - и сразу танцую".
"Голая".
"В трусиках".
"Ветерок на трусиках", - и он отхлебывает из бокала. "А под эту песню станцуешь? Устроит тебя ритм?" И вдруг "О-о, Господи", - с ужасом, с отвращением, это она пальто расстегнула, - "Господи Боже, да ты глянь на себя. Тебе же к врачу надо, ты же кожа и кости!"
"А где же вечеринка? Или ты просто все подстроил?"
"Вечеринка тоже будет, только не здесь и не сейчас. Сейчас ты будешь танцевать только для меня. Может, ты и вправду хороша, может, я и на чай тебе дам... а чаевые брать - это у вас разрешается? Или это уже включается в счет?"
Она молчит. В мыслях - опять Адель, Адель в этой самой квартире, Адель выбирает цвет простыней и кровать выбирает, кровать, на которой, Эдвард говорил, потом занималась с ним любовью, до свадьбы с Алис, раньше, до помолвки еще, и - "как же она двигалась", - Эдвард все повторял, - "это что-то невероятное", и вдруг - "Расскажи мне про Адель", - она произносит это, а на губах - горчинка вина, жжет истресканный рот. Вино - светлое, и в нем кровь растворяется, бледнеет. "Расскажи мне - последний раз, когда ты ее видел, как это было?"
"И какое это имеет отношение?.."
"Ты просто расскажи", - все, что отвечает она.
Он начинает говорить, здесь это было, она приехала, нет, сначала мы поужинали, в шведском ресторанчике, маленький ресторанчик, пять-шесть столиков, никто в городе его не знает, но она, ясное дело, знала, но она всегда все знала. "Поужинали, - говорит он, - и домой. В койку".
"Сколько ей было лет?"
"Какая разница?"
"Сколько лет?"
"Знаешь, смотрю на тебя - и поверить не могу, что когда-то мог к тебе прикасаться. Теперь у меня такого желания бы уж точно не возникло".
"Сколько лет?" - и он говорит, сколько, в точности, как она подозревала, да нет - знала, это как у нее с ребятками, с мапет-принцами, точь-в-точь, а на одной из полок - и как она сразу не увидела - фотография Алели, может, лет тридцати, может, малость постарше, взгляд не колючий, спокойный, Медуза Горгона, царица древнего движения, извилистого, вдохновенного. "Допивай", - голос Эдварда доносится словно издалека, так с ней Адель говорит. "Допивай - и можешь уходить".
Мне что, уйти?
– и Адель на фотографии, губами не шевеля, отвечает НЕТ, НЕТ, УХОДИТЬ НЕЛЬЗЯ, ВОТ ЭТОГО-ТО КАК РАЗ НЕЛЬЗЯ, и она тянется, и дотягивается до книжки, до "Я и Баланчин", из рюкзака вытягивает, в котором кассеты, в котором музыка, а у нее сегодня - своя, личная музыка, голос Адели, звенящий в голове, и Адель говорит - "Погляди на него", это она про Эдварда, весело говорит, со смешком, "погляди" - и она раздевается, туфли снимает, колготки, рубашку, юбку, и отбрасывает жестко, каждый раз - как удар, а Эдвард не смотрит, не хочет, говорит - ты больна. "Ты больна, - говорит Эдвард, - очень больна, тебе к доктору надо".