Озорной Пушкин

Пушкин Александр Сергеевич

1813

Гавриилиада

Воистину еврейки молодойМне дорого душевное спасенье.Приди ко мне, прелестный ангел мой,И мирное прими благословенье.Спасти хочу земную красоту!Любезных уст улыбкою довольный,Царю небес и Господу-ХристуПою стихи на лире богомольной.Смиренных струн, быть может, наконецЕе пленят церковные напевы,И дух святой сойдет на сердце девы;Властитель он и мыслей и сердец.Шестнадцать лет, невинное смиренье,Бровь темная, двух девственных холмовПод полотном упругое движенье,Нога любви, жемчужный ряд зубов…Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,И по лицу румянец пробежал?Нет, милая, ты, право, обманулась:Я не тебя, – Марию описал.В глуши полей, вдали Ерусалима,Вдали забав и юных волокит(Которых бес для гибели хранит),Красавица, никем еще не зрима,Без прихотей вела спокойный век.Ее супруг, почтенный человек,Седой старик, плохой столяр и плотник,В селенье был единственный работник.И день и ночь, имея много делТо с уровнем, то с верною пилою,То с топором, не много он смотрелНа прелести, которыми владел,И тайный цвет, которому судьбоюНазначена была иная честь,На стебельке не смел еще процвесть.Ленивый муж своею старой лейкойВ час утренний не орошал его;Он как отец с невинной жил еврейкой,Ее кормил – и больше ничего.Но, братие, с небес во время оноВсевышний Бог склонил приветный взорНа стройный стан, на девственное лоноРабы своей – и, чувствуя задор,Он положил в премудрости глубокойБлагословить достойный вертоград,Сей вертоград, забытый, одинокий,Щедротою таинственных наград.Уже поля немая ночь объемлет;В своем углу Мария сладко дремлет.Всевышний рек, – и деве снится сон:Пред нею вдруг открылся небосклонВо глубине своей необозримой;В сиянии и славе нестерпимойТьмы ангелов волнуются, кипят,Бесчисленны летают серафимы,Струнами арф бряцают херувимы,Архангелы в безмолвии сидят,Главы закрыв лазурными крылами, —И, яркими одеян облаками,Предвечного стоит пред ними трон.И светел вдруг очам явился Он…Все пали ниц… Умолкнул арфы звонСклонив главу, едва Мария дышит,Дрожит как лист и голос Бога слышит:«Краса земных любезных дочерей,Израиля надежда молодая!Зову тебя, любовию пылая,Причастница ты славы будь моей:Готовь себя к неведомой судьбине,Жених грядет, грядет к своей рабыне!»Вновь облаком оделся божий трон;Восстал духов крылатый легион,И раздались небесной арфы звуки…Открыв уста, сложив умильно руки,Лицу небес Мария предстоит.Но что же так волнует и манитЕе к себе внимательные взоры?Кто сей в толпе придворных молодыхС нее очей не сводит голубых?Пернатый шлем, роскошные уборы,Сиянье крил и локонов златых,Высокий стан, взор томный и стыдливый,Всё нравится Марии молчаливой.Замечен он, один он сердцу мил!Гордись, гордись, архангел Гавриил!Пропало всё. – Не внемля детской пени,На полотне так исчезают тени,Рожденные в волшебном фонаре.Красавица проснулась на зареИ нежилась на ложе томной лени.Но дивный сон, но милый ГавриилИз памяти ее не выходил.Царя небес пленить она хотела,Его слова приятны были ей,И перед ним она благоговела, —Но Гавриил казался ей милей…Так иногда супругу генералаЗатянутый прельщает адъютант.Что делать нам? судьба так приказала, —Согласны в том невежда и педант.Поговорим о странностях любви(Другого я не смыслю разговора).В те дни, когда от огненного взораМы чувствуем волнение в крови,Когда тоска обманчивых желанийОбъемлет нас и душу тяготитИ всюду нас преследует, томитПредмет один и думы, и страданий, —Не правда ли? в толпе младых друзейНаперсника мы ищем и находим.С ним тайный глас мучительных страстейНаречием восторгов

переводим.Когда же мы поймали на летуКрылатый миг небесных упоений

И к радости на ложе наслажденийСтыдливую склонили красоту,Когда любви забыли мы страданьеИ нечего нам более желать, —Чтоб оживить о ней воспоминанье,С наперсником мы любим поболтать.И ты, Господь! познал ее волненье,И ты пылал, о Боже, как и мы.Создателю постыло всё творенье,Наскучило небесное моленье, —Он сочинял любовные псалмыИ громко пел: «Люблю, люблю Марию,В унынии бессмертие влачу…Где крылия? К Марии полечуИ на груди красавицы почию!..»И прочее… все, что придумать мог, —Творец любил восточный, пестрый слог.Потом, призвав любимца Гавриила,Свою любовь он прозой объяснял.Беседы их нам церковь утаила,Евангелист немного оплошал!Но говорит армянское преданье,Что Царь небес, не пожалев похвал,В Меркурии архангела избрал,Заметя в нем и ум, и дарованье, —И вечерком к Марии подослал.Архангелу другой хотелось чести:Нередко он в посольствах был счастлив;Переносить записочки да вестиХоть выгодно, но он самолюбив.И славы сын, намеренье сокрыв,Стал нехотя услужливый угодникЦарю небес… а по-земному сводник.Но, старый враг, не дремлет сатана!Услышал он, шатаясь в белом свете,Что Бог имел еврейку на примете,Красавицу, которая должнаСпасти наш род от вечной муки ада.Лукавому великая досада —Хлопочет он. Всевышний между темНа небесах сидел в унынье сладком,Весь мир забыл, не правил он ничем —И без него всё шло своим порядком.Что ж делает Мария? Где она,Иосифа печальная супруга?В своем саду, печальных дум полна,Проводит час невинного досугаИ снова ждет пленительного сна.С ее души не сходит образ милый,К архангелу летит душой унылой.В прохладе пальм, под говором ручьяЗадумалась красавица моя;Не мило ей цветов благоуханье,Не весело прозрачных вод журчанье…И видит вдруг: прекрасная змия,Приманчивой блистая чешуею,В тени ветвей качается над неюИ говорит: «Любимица небес!Не убегай, – я пленник твой послушный…»Возможно ли? О, чудо из чудес!Кто ж говорил Марии простодушной,Кто ж это был? Увы, конечно, бес.Краса змии, цветов разнообразность,Ее привет, огонь лукавых глазПонравились Марии в тот же час.Чтоб усладить младого сердца праздность,На сатане покоя нежный взор,С ним завела опасный разговор:«Кто ты, змия? По льстивому напеву,По красоте, по блеску, по глазам —Я узнаю того, кто нашу ЕвуПривлечь успел к таинственному древу!И там склонил несчастную к грехам.Ты погубил неопытную деву,А с нею весь адамов род и нас.Мы в бездне бед невольно потонули.Не стыдно ли?»– «Попы вас обманули.И Еву я не погубил, а спас!»– «Спас! от кого?»– «От Бога».– «Враг опасный!»– «Он был влюблен…»– «Послушай, берегись!»– «Он к ней пылал…»– «Молчи!»– «..любовью страстной,Она была в опасности ужасной».– «Змия, ты лжешь!»– «Ей-богу!»– «Не божись».– «Но выслушай…»Подумала Мария:«Нехорошо в саду, наедине,Украдкою внимать наветам змия,И кстати ли поверить сатане?Но Царь небес меня хранит и любит,Всевышний благ он, верно, не погубитСвоей рабы, – за что ж? за разговор!К тому же он не даст меня в обиду.Да и змия скромна довольно с виду.Какой тут грех? где зло? пустое, вздор!» —Подумала и ухо приклонила,Забыв на час любовь и Гавриила.Лукавый бес, надменно развернувГремучий хвост, согнув дугою шею,С ветвей скользит – и падает пред нею;Желаний огнь во грудь ее вдохнув,Он говорит:«С рассказом МоисеяНе соглашу рассказа моего:Он вымыслом хотел пленить еврея,Он важно лгал, – и слушали его.Бог наградил в нем слог и ум покорный,Стал Моисей известный господин,Но я, поверь, – историк не придворный,Не нужен мне пророка важный чин!Они должны, красавицы другие,Завидовать огню твоих очей;Ты рождена, о скромная Мария,Чтоб изумлять адамовых детей,Чтоб властвовать над легкими сердцами,Улыбкою блаженство им дарить,Сводить с ума двумя-тремя словами,По прихоти – любить и не любить…Вот жребий твой. Как ты – младая ЕваВ своем саду скромна, умна, мила,Но без любви в унынии цвела;Всегда одни, глаз-на-глаз, муж и деваНа берегах Эдема светлых рекВ спокойствии вели невинный век.Скучна была их дней однообразность.Ни рощи сень, ни молодость, ни праздность —Ничто любви не воскрешало в них;Рука с рукой гуляли, пили, ели,Зевали днем, а ночью не имелиНи страстных игр, ни радостей живых…Что скажешь ты? Тиран несправедливый,Еврейский бог, угрюмый и ревнивый,Адамову подругу полюбя,Ее хранил для самого себя…Какая честь и что за наслажденье!На небесах, как будто в заточенье,У ног его молися да молись,Хвали его, красе его дивись,Взглянуть не смей украдкой на другого,С архангелом тихонько молвить слово;Вот жребий той, которую творецСебе возьмет в подруги наконец.И что ж потом? За скуку, за мученьеНаграда вся дьячков осиплых пенье,Свечи, старух докучная мольба,Да чад кадил, да образ под алмазом,Написанный каким-то богомазом…Как весело! Завидная судьба!Мне стало жаль моей прелестной Евы;Решился я, создателю назло,Разрушить сон и юноши, и девы.Ты слышала, как все произошло?Два яблока, вися на ветке дивной(Счастливый знак, любви символ призывный),Открыли ей неясную мечту,Проснулося неясное желанье;Она свою познала красоту,И негу чувств, и сердца трепетанье,И юного супруга наготу!Я видел их! любви – моей науки —Прекрасное начало видел я.В глухой лесок ушла чета моя…Там быстро их блуждали взгляды, руки…Меж милых ног супруги молодой,Заботливый, неловкий и немой,Адам искал восторгов упоенья,Неистовым исполненный огнем,Он вопрошал источник наслажденьяИ, закипев душой, терялся в нем…И, не страшась божественного гнева,Вся в пламени, власы раскинув, Ева,Едва, едва устами шевеля,Лобзанием Адаму отвечала,В слезах любви, в бесчувствии лежалаПод сенью пальм, – и юная земляЛюбовников цветами покрывала.Блаженный день! Увенчанный супругЖену ласкал с утра до темной ночи,Во тьме ночной смыкал он редко очи,Как их тогда украшен был досуг!Ты знаешь: Бог, утехи прерывая,Чету мою лишил навеки рая.Он их изгнал из милой стороны,Где без трудов они так долго жилиИ дни свои невинно проводилиВ объятиях ленивой тишины.Но им открыл я тайну сладострастьяИ младости веселые права,Томленье чувств, восторги, слезы счастья,И поцелуй, и нежные слова.Скажи теперь: ужели я предатель?Ужель Адам несчастлив от меня?Не думаю, но знаю только я,Что с Евою остался я приятель».Умолкнул бес. Мария в тишинеКоварному внимала сатане.«Что ж? – думала, – быть может, правлукавый;Слыхала я: ни почестьми, ни славой,Ни золотом блаженства не купить;Слыхала я, что надобно любить…Любить! Но как, зачем и что такое?..»А между тем вниманье молодоеЛовило всё в рассказах сатаны:И действия, и странные причины,И смелый слог, и вольные картины…(Охотники мы все до новизны.)Час от часу неясное началоОпасных дум казалось ей ясней,И вдруг змии как будто не бывало —И новое явленье перед ней:Мария зрит красавца молодого.У ног ее, не говоря ни слова,К ней устремив чудесный блеск очей,Чего-то он красноречиво просит,Одной рукой цветочек ей подносит,Другою мнет простое полотноИ крадется под ризы торопливо,И легкий перст касается игривоДо милых тайн… Всё для Марии диво,Всё кажется ей ново, мудрено, —А между тем румянец нестыдливыйНа девственных ланитах заиграл —И томный жар, и вздох нетерпеливыйМладую грудь Марии подымал.Она молчит: но вдруг не стало мочи.Закрылися блистательные очи,К лукавому склонив на грудь главу,Вскричала: ах!.. и пала на траву…О милый друг! кому я посвятилМой первый сон надежды и желанья,Красавица, которой был я мил,Простишь ли мне мои воспоминанья?Мои грехи, забавы юных дней,Те вечера, когда в семье твоей,При матери, докучливой и строгой,Тебя томил я тайною тревогойИ просветил невинные красы?Я научил послушливую рукуОбманывать печальную разлукуИ услаждать безмолвные часы,Бессонницы девическую муку.Но молодость утрачена твоя,От бледных уст улыбка отлетела.Твоя краса во цвете помертвела…Простишь ли мне, о милая моя!Отец греха, Марии враг лукавый,Ты стал и был пред нею виноват;Ах, и тебе приятен был разврат…И ты успел преступною забавойВсевышнего супругу просветитьИ дерзостью невинность изумить.Гордись, гордись своей проклятой славой!Спеши ловить… но близок, близок час!Вот меркнет свет, заката луч угас.Все тихо. Вдруг над девой утомленной,Шумя, парит архангел окриленный, —Посол любви, блестящий сын небес.От ужаса при виде ГавриилаКрасавица лицо свое закрыла…Пред ним восстав, смутился мрачный бесИ говорит: «Счастливец горделивый,Кто звал тебя? Зачем оставил тыНебесный двор, эфира высоты?Зачем мешать утехе молчаливой,Занятиям чувствительной четы?»Но Гавриил, нахмуря взгляд ревнивый,Рек на вопрос и дерзкий, и шутливый:«Безумный враг небесной красоты,Повеса злой, изгнанник безнадежный,Ты соблазнил красу Марии нежнойИ смеешь мне вопросы задавать!Беги сейчас, бесстыдник, раб мятежныйИль я тебя заставлю трепетать!»«Не трепетал от ваших я придворныхВсевышнего прислужников покорных,От сводников небесного царя!» —Проклятый рек и, злобою горя,Наморщив лоб, скосясь, кусая губы,Архангела ударил прямо в зубы.Раздался крик, шатнулся ГавриилИ левое колено преклонил;Но вдруг восстал, исполнен новым жаром,И сатану нечаянным ударомХватил в висок. Бес ахнул, побледнел —И ворвались в объятия друг другу.Ни Гавриил, ни бес не одолел:Сплетенные, кружась идут по лугу,На вражью грудь опершись бородой,Соединив крест-накрест ноги, руки,То силою, то хитростью наукиХотят увлечь друг друга за собой.Не правда ли? вы помните то поле,Друзья мои, где в прежни дни, весной,Оставя класс, играли мы на волеИ тешились отважною борьбой.Усталые, забыв и брань, и речи,Так ангелы боролись меж собой.Подземный царь, буян широкоплечий,Вотще кряхтел с увертливым врагомИ, наконец, желая кончить разом,С архангела пернатый сбил шелом,Златой шелом, украшенный алмазом.Схватив врага за мягкие власы,Он сзади гнет могучею рукоюК сырой земле. Мария пред собоюАрхангела зрит юные красыИ за него в безмолвии трепещет.Уж ломит бес, уж ад в восторге плещет,По счастию, проворный ГавриилВпился ему в то место роковое(Излишнее почти во всяком бое),В надменный член, которым бес грешил.Лукавый пал, пощады запросилИ в темный ад едва нашел дорогу.На дивный бой, на страшную тревогуКрасавица глядела чуть дыша;Когда же к ней, свой подвиг соверша,Приветливо архангел обратился,Огонь любви в лице ее разлилсяИ нежностью исполнилась душа.Ах, как была еврейка хороша!..Посол краснел и чувствия чужиеТак изъяснял в божественных словах:«О, радуйся, невинная Мария!Любовь с тобой, прекрасна ты в женах;Стократ блажен твой плод благословенный,Спасет он мир и ниспровергнет ад…Но, признаюсь душою откровенной,Отец его блаженнее стократ!»И, перед ней коленопреклоненный,Он между тем ей нежно руку жал…Потупя взор, прекрасная вздыхала,И Гавриил ее поцеловал.Смутясь, она краснела и молчала,Ее груди дерзнул коснуться он…«Оставь меня!» – Мария прошептала,И в тот же миг лобзаньем заглушёнНевинности последний крик и стон…Что делать ей? Что скажет Бог ревнивый?Не сетуйте, красавицы мои,О женщины, наперсницы любви.Умеете вы хитростью счастливойОбманывать вниманье женихаИ знатоков внимательные взорыИ на следы приятного грехаНевинности набрасывать уборы…От матери проказливая дочьБерет урок стыдливости покорнойИ мнимых мук, и с робостью притворнойИграет роль в решительную ночь:И поутру, оправясь понемногу,Встает бледна, чуть ходит, так томна.В восторге муж, мать шепчет: слава богу,А старый друг стучится у окна.Уж Гавриил с известием приятнымПо небесам летит путем обратным.Наперсника нетерпеливый БогПриветствием встречает благодатным:«Что нового?» – «Я сделал всё, что мог,Я ей открыл». – «Ну что ж она?» —«Готова!»И Царь небес, не говоря ни слова,С престола встал и манием бровейВсех удалил, как древний бог Гомера,Когда смирял бесчисленных детей;Но Греции навек погасла вера,Зевеса нет, мы сделались умней!Упоена живым воспоминаньем,В своем углу Мария в тишинеПокоилась на смятой простыне.Душа горит и негой, и желаньем,Младую грудь волнует новый жар.Она зовет тихонько Гавриила,Его любви готовя тайный дар,Ночной покров ногою отдалила.Довольный взор с улыбкою склонилаИ, счастлива в прелестной наготе,Сама своей дивится красоте.Но между тем в задумчивости нежнойОна грешит, прелестна и томна,И чашу пьет отрады безмятежной.Смеешься ты, лукавый сатана!И что же! вдруг мохнатый, белокрылыйВ ее окно влетает голубь милый,Над нею он порхает и кружит,И пробует веселые напевы,И вдруг летит в колени милой девы,Над розою садится и дрожит,Клюет ее, колышется, вертится,И носиком, и ножками трудится.Он, точно он! – Мария поняла,Что в голубе другого угощала;Колени сжав, еврейка закричала,Вздыхать, дрожать, молиться начала,Заплакала, но голубь торжествует,В жару любви трепещет и воркует,И падает, объятый легким сном,Приосеня цветок любви крылом.Он улетел. Усталая МарияПодумала: «Вот шалости какие!Один, два, три! – как это им не лень?Могу сказать, перенесла тревогу:Досталась я в один и тот же деньЛукавому, архангелу и Богу».Всевышний Бог, как водится, потомПризнал своим еврейской девы сына,Но Гавриил (завидная судьбина!)Не преставал являться ей тайком;Как многие, Иосиф был утешен,Он пред женой по-прежнему безгрешен,Христа любил как сына своего,За то Господь и наградил его!Аминь, аминь! Чем кончу я рассказы?Навек забыв старинные проказы,Я пел тебя, крылатый Гавриил,Смиренных струн тебе я посвятилУсердное, спасительное пенье:Храни меня, внемли мое моленье!Досель я был еретиком в любви,Младых богинь безумный обожатель,Друг демона, повеса и предатель…Раскаянье мое благослови!Приемлю я намеренья благие,Переменюсь: Елену видел я;Она мила, как нежная Мария!Подвластна ей навек душа моя.Моим речам придай очарованье,Понравиться поведай тайну мне,В ее душе зажги любви желанье,Не то пойду молиться сатане!Но дни бегут, и время сединоюМою главу тишком посеребрит,И важный брак с любезною женоюПред алтарем меня соединит.Иосифа прекрасный утешитель!Молю тебя, колена преклоня,О рогачей заступник и хранитель,Молю – тогда благослови меня,Даруй ты мне беспечность и смиренье,Даруй ты мне терпенье вновь и вновь,Спокойный сон, в супруге уверенье,В семействе мир и к ближнему любовь!

1821

Царь Никита и сорок его дочерей

<сказка>

Царь Никита жил когда-тоПраздно, весело, богато,Не творил добра, ни зла,И земля его цвела,Царь трудился понемногу,Кушал, пил, молился БогуИ от разных матерейПрижил сорок дочерей,Сорок девушек прелестных,Сорок ангелов небесных,Милых сердцем и душой.Что за ножка – боже мой,А головка, темный волос,Чудо – глазки, чудо – голос,Ум – с ума свести бы мог.Словом, с головы до ногДушу, сердце все пленяло,Одного недоставало.Да чего же одного?Так, безделки, ничего.Ничего иль очень мало,Все равно – недоставало.Как бы это изъяснить,Чтоб совсем не рассердитьБогомольной важной дуры,Слишком чопорной цензуры?Как быть?.. Помоги мне, Бог!У царевен между ног…Нет, уж это слишком ясноИ для скромности опасно, —Так иначе как-нибудь:Я люблю в Венере грудь,Губки, ножку особливо,Но любовное огниво,Цель желанья моего…Что такое?.. Ничего!..Ничего иль очень мало…И того-то не бывалоУ царевен молодых,Шаловливых и живых.Их чудесное рожденьеПривело в недоуменьеВсе придворные сердца.Грустно было для отцаИ для матерей печальных.А от бабок повивальныхКак узнал о том народ —Всякий тут разинул рот,Ахал, охал, дивовался,А иной, хоть и смеялся,Да тихонько, чтобы в путьДо Нерчинска не махнуть.Царь созвал своих придворных,Нянек, мамушек покорных —Им держал такой приказ:«Если кто-нибудь из васДочерей греху научит,Или мыслить их приучит,Или только намекнет,Что у них недостает,Иль двусмысленное скажет,Или кукиш им покажет, —То – шутить я не привык —Бабам вырежу язык,А мужчинам нечто хуже,Что порой бывает туже».Царь был строг, но справедлив,А приказ красноречив;Всяк со страхом поклонился,Остеречься всяк решился,Ухо всяк держал востроИ хранил свое добро.Жены бедные боялись,Чтоб мужья не проболтались;Втайне думали мужья:«Провинись, жена моя!»(Видно, сердцем были гневны).Подросли мои царевны.Жаль их стало. Царь – в совет;Изложил там свой предмет:Так и так – довольно ясно,Тихо, шепотом, негласно,Осторожнее от слуг.Призадумались бояры,Как лечить такой недуг.Вот одни советник старыйПоклонился всем – и вдругВ лысый лоб рукою брякнулИ царю он так вавакнул:«О, премудрый государь!Не взыщи мою ты дерзость,Если про плотскую мерзостьРасскажу, что было встарь.Мне была знакома сводня(Где она? и чем сегодня?Верно тем же, чем была).Баба ведьмою слыла,Всем недугам пособляла,Немощь членов исцеляла.Вот ее бы разыскать;Ведьма дело все поправит:А что надо – то и вставит».– «Так за ней сейчас послать! —Восклицает царь Никита,Брови сдвинувши сердито:– Тотчас ведьму отыскать!Если ж нас она обманет,Чего надо не достанет,На бобах нас проведет,Или с умыслом солжет, —Будь не царь я, а бездельник,Если в чистый понедельникСжечь

колдунью не велю:И тем небо умолю».Вот секретно, осторожно,По курьерской подорожнойИ во все земли концыБыли посланы гонцы.Они скачут, всюду рыщутИ царю колдунью ищут.Год проходит и другой —Нету вести никакой.Наконец один ретивыйВдруг напал на след счастливый.Он заехал в темный лес(Видно, вел его сам бес),Видит он: в лесу избушка,Ведьма в ней живет, старушка.Как он был царев посол,То к ней прямо и вошел,Поклонился ведьме смело,Изложил царево дело:Как царевны рожденыИ чего все лишены.Ведьма мигом все смекнула…В дверь гонца она толкнула,Так промолвив: «УходиПоскорей и без оглядки,Не то – бойся лихорадки…Через три дня приходиЗа посылкой и ответом,Только помни – чуть с рассветом».После ведьма заперлась,Уголечком запаслась,Трое суток ворожила,Так что беса приманила.Чтоб отправить во дворец,Сам принес он ей ларец,Полный грешными вещами,Обожаемыми нами.Там их было всех сортов,Всех размеров, всех цветов,Все отборные, с кудрями…Ведьма все перебрала,Сорок лучших оточла,Их в салфетку завернулаИ на ключ в ларец замкнула,С ним отправила гонца,Дав на путь серебреца.Едет он. Заря зарделась…Отдых сделать захотелось,Захотелось закусить,Жажду водкой утолить:Он был малый аккуратный,Всем запасся в путь обратный.Вот коня он разнуздалИ покойно кушать стал.Конь пасется. Он мечтает,Как его царь вознесет,Графом, князем назовет.Что же ларчик заключает?Что царю в нем ведьма шлет?В щелку смотрит: нет, не видно —Заперт плотно. Как обидно!Любопытство страх беретИ всего его тревожит.Ухо он к замку приложит —Ничего не чует слух;Нюхает – знакомый дух…Тьфу ты пропасть! что за чудо?Посмотреть ей-ей не худо.И не вытерпел гонец…Но лишь отпер он ларец,Птички – порх и улетели,И кругом на сучьях селиИ хвостами завертели.Наш гонец давай их звать,Сухарями их прельщать:Крошки сыплет – все напрасно(Видно, кормятся не тем):На сучках им петь прекрасно,А в ларце сидеть зачем?Вот тащится вдоль дороги,Вся согнувшися дугой,Баба старая с клюкой.Наш гонец ей бухнул в ноги:«Пропаду я с головой!Помоги, будь мать родная!Посмотри, беда какая:Не могу их изловить!Как же горю пособить?»Вверх старуха посмотрела,Плюнула и прошипела:«Поступил ты хоть и скверно,Но не плачься, не тужи…Ты им только покажи —Сами все слетят наверно».«Ну, спасибо!» он сказал…И лишь только показал —Птички вмиг к нему слетелиИ квартирой овладели.Чтоб беды не знать другой,Он без дальних отговорокТотчас их под ключ все сорокИ отправился домой.Как княжны их получили,Прямо в клетки посадили.Царь на радости такойЗадал тотчас пир горой:Семь дней сряду пировали,Целый месяц отдыхали;Царь совет весь наградил,Да и ведьму не забыл:Из кунсткамеры в подарокЕй послал в спирту огарок(Тот, который всех дивил),Две ехидны, два скелетаИз того же кабинета…Награжден был и гонец.Вот и сказочки конец.Многие меня поносятИ теперь, пожалуй, спросят:Глупо так зачем шучу?Что за дело им? Хочу.

1822

Граф Нулин

Пора, пора! рога трубят,Псари в охотничьих уборахЧем свет уж на конях сидят,Борзые прыгают на сворах.Выходит барин на крыльцо;Всё, подбочась, обозревает,Его довольное лицоПриятной важностью сияет.Чекмень затянутый на нем,Турецкой нож за кушаком,За пазухой во фляжке ром,И рог на бронзовой цепочке.В ночном чепце, в одном платочке,Глазами сонными женаСердито смотрит из окнаНа сбор, на псарную тревогу…Вот мужу подвели коня;Он холку хвать и в стремя ногу,Кричит жене: «Не жди меня!» —И выезжает на дорогу.В последних числах сентября(Презренной прозой говоря)В деревне скучно: грязь, ненастье,Осенний ветер, мелкой снегДа вой волков. Но то-то счастьеОхотнику! Не зная нег,В отъезжем поле он гарцует;Везде находит свой ночлег,Бранится, мокнет и пируетОпустошительный набег.А что же делает супругаОдна в отсутствии супруга?Занятий мало ль есть у ней?Грибы солить, кормить гусей,Заказывать обед и ужин,В анбар и в погреб заглянуть.Хозяйки глаз повсюду нужен:Он вмиг заметит что-нибудь.К несчастью, героиня наша…(Ах! я забыл ей имя дать.Муж просто звал ее Наташа,Но мы – мы будем называтьНаталья Павловна) к несчастью,Наталья Павловна совсемСвоей хозяйственною частьюНе занималася, затем,Что не в отеческом законеОна воспитана была,А в благородном пансионеУ эмигрантки Фальбала.Она сидит перед окном;Пред ней открыт четвертый томСентиментального романа:Любовь Элизы и Армана,Иль переписка двух семей. —Роман классический, старинный,Отменно длинный, длинный, длинный,Нравоучительный и чинный,Без романтических затей.Наталья Павловна сначалаЕго внимательно читала,Но скоро как-то развлекласьПеред окном возникшей дракойКозла с дворовою собакойИ ею тихо занялась.Кругом мальчишки хохотали.Меж тем печально, под окном,Индейки с криком выступалиВослед за мокрым петухом;Три утки полоскались в луже,Шла баба через грязный дворБелье повесить на забор;Погода становилась хуже:Казалось, снег идти хотел…Вдруг колокольчик зазвенел.Кто долго жил в глуши печальной,Друзья, тот верно знает сам,Как сильно колокольчик дальныйПорой волнует сердце нам.Не друг ли едет запоздалый,Товарищ юности удалой?..Уж не она ли?.. Боже мой!Вот ближе, ближе. Сердце бьется.Но мимо, мимо звук несется,Слабей… и смолкнул за горой.Наталья Павловна к балконуБежит, обрадована звону,Глядит и видит: за рекой,У мельницы, коляска скачет.Вот на мосту – к нам точно… нет,Поворотила влево. ВследОна глядит и чуть не плачет.Но вдруг… о радость! косогор;Коляска на бок – «Филька, Васька!Кто там? скорей! вон там коляска:Сейчас везти ее на дворИ барина просить обедать!Да жив ли он? беги проведать:Скорей, скорей!»Слуга бежит.Наталья Павловна спешитВзбить пышный локон, шаль накинуть,Задернуть завес, стул подвинутьИ ждет. «Да скоро ль, мой творец!»Вот едут, едут наконец.Забрызганный в дороге дальной,Опасно раненный, печальный,Кой-как тащится экипаж;Вслед барин молодой хромает,Слуга-француз не унываетИ говорит: «allons, courage! [1] »Вот у крыльца, вот в сени входят,Покамест барину теперьПокой особенный отводятИ настежь отворяют дверь,Пока Picard шумит, хлопочетИ барин одеваться хочет,Сказать ли вам, кто он таков?Граф Нулин, из чужих краев,Где промотал он в вихре модыСвои грядущие доходы.Себя казать, как чудный зверь,В Петрополь едет он теперьС запасом фраков и жилетов,Шляп, вееров, плащей, корсетов,Булавок, запонок, лорнетов,Цветных платков, чулков 'a jour [2] ,С ужасной книжкою Гизота,С тетрадью злых карикатур,С романом новым Вальтер-Скотта,С bons-mots [3] парижского двора,С последней песней Беранжера,С мотивами Россини, Пера,Et cetera, et cetera [4] .Уж стол накрыт, давно пора;Хозяйка ждет нетерпеливо;Дверь отворилась, входит граф;Наталья Павловна, привстав,Осведомляется учтиво,Каков он? что нога его?Граф отвечает: ничего.Идут за стол; вот он садится,К ней подвигает свой приборИ начинает разговор:Святую Русь бранит, дивится,Как можно жить в ее снегах,Жалеет о Париже страх.«А что театр?» – «О! сиротеет,C’est bien mauvais, ca fait piti'e [5] .Тальма совсем оглох, слабеет,И мамзель Марс, увы! стареет…Зато Потье, le grand Potier! [6] Он славу прежнюю в народеДоныне поддержал один».– «Какой писатель нынче в моде?» —– «Всё d’Arlincourt и Ламартин».– «У нас им также подражают».– «Нет! право? так у нас умыУж развиваться начинают,Дай бог, чтоб просветились мы!»– «Как тальи носят?» – «Очень низко,Почти до… вот по этих пор.Позвольте видеть ваш убор;Так: рюши, банты… здесь узор;Вот это к моде очень близко».– «Мы получаем Телеграф».– «Ага!.. хотите ли послушатьПрелестный водевиль?» И графПоет. «Да, граф, извольте ж кушать».– «Я сыт и так…»Из-за столаВстают. Хозяйка молодаяЧерезвычайно весела.Граф, о Париже забывая,Дивится, как она мила!Проходит вечер неприметно;Граф сам не свой: хозяйки взорТо выражается приветно,То вдруг потуплен безответно.Глядишь – и полночь вдруг на двор.Давно храпит слуга в передней,Давно поет петух соседний,В чугунну доску сторож бьет,В гостиной свечки догорели.Наталья Павловна встает:«Пора, прощайте! ждут постели.Приятный сон!..» С досадой встав,Полувлюбленный нежный графЦелует руку ей – и что же?Куда кокетство не ведет?Проказница – прости ей, Боже! —Тихонько графу руку жмет.Наталья Павловна раздета;Стоит Параша перед ней.Друзья мои! Параша этаНаперсница ее затей:Шьет, моет, вести переносит,Изношенных капотов просит,Порою с барином шалит,Порой на барина кричитИ лжет пред барыней отважно.Теперь она толкует важноО графе, о делах его,Не пропускает ничего —Бог весть, разведать как успела.Но госпожа ей наконецСказала: «полно, надоела!»Спросила кофту и чепец,Легла и выйти вон велела.Своим французом между темИ граф раздет уже совсем.Ложится он, сигару просит,Моnsieur Picard! ему приноситГрафин, серебряный стакан,Ситару, бронзовый светильник,Щипцы с пружиною, будильникИ неразрезанный романВ постеле лежа, Вальтер-СкоттаГлазами пробегает он.Но граф душевно развлечен:Неугомонная заботаЕго тревожит; мыслит он:«Неужто вправду я влюблен?Что, если можно?.. вот забавно;Однако ж это было б славно;Я, кажется, хозяйке мил». —И Нулин свечку погасил.Несносный жар его объемлет,Не спится графу – бес не дремлетИ дразнит грешною мечтойВ нем чувства. Пылкий наш геройВоображает очень живоХозяйки взор красноречивый,Довольно круглый, полный стан,Приятный голос, прямо женский,Лица румянец деревенской —Здоровье краше всех румян.Он помнит кончик ножки нежной,Он помнит: точно, точно так!Она ему рукой небрежнойПожала руку; он дурак,Он должен бы остаться с нею —Ловить минутную затею.Но время не ушло: теперьОтворена, конечно, дверь —И тотчас, на плеча накинувСвой пестрый шелковый халатИ стул в потемках опрокинув,В надежде сладостных наград,К Лукреции Тарквиний новыйОтправился, на все готовый.

1

Ну, смелей! (фр.)

2

Прозрачных (ажурных) (фр.).

3

Остротами (фр.).

4

И так далее, и так далее (фр.).

5

Он очень плох, он просто жалок (фр.).

6

Великий Потье! (фр.)

Так иногда лукавый кот,Жеманный баловень служанки,За мышью крадется с лежанки:Украдкой, медленно идет,Полузажмурясь подступает,Свернется в ком, хвостом играет,Разинет когти хитрых лап —И вдруг бедняжку цап-царап.Влюбленный граф в потемках бродит,Дорогу ощупью находит,Желаньем пламенным томим,Едва дыханье переводит,Трепещет, если пол под нимВдруг заскрыпит. Вот он подходитК заветной двери и слегкаЖмет ручку медного замка;Дверь тихо, тихо уступает;Он смотрит: лампа чуть горитИ бледно спальню освещает,Хозяйка мирно почиваетИль притворяется, что спит.Он входит, медлит, отступает —И вдруг упал к ее ногам.Она… Теперь, с их позволенья,Прошу я петербургских дамПредставить ужас пробужденьяНатальи Павловны моейИ разрешить, что делать ей?Она, открыв глаза большие,Глядит на графа – наш геройЕй сыплет чувства выписныеИ дерзновенною рукойКоснуться хочет одеяла…Совсем смутив ее сначала…Но туг опомнилась она,И, гнева гордого полна,А впрочем, может быть, и страха,Она Тарквинию с размахаДает пощечину. Да, да!Пощечину, да ведь какую!Сгорел граф Нулин от стыда,Обиду проглотив такую;Не знаю, чем бы кончил он,Досадой страшною пылая —Но шпиц косматый, вдруг залая,Прервал Параши крепкой сон.Услышав граф ее походкуИ проклиная свой ночлегИ своенравную красотку,В постыдный обратился бег.Как он, хозяйка и ПарашаПроводят остальную ночь,Воображайте, воля ваша!Я не намерен вам помочь.Восстав поутру молчаливо,Граф одевается лениво,Отделкой розовых ногтей,Зевая, занялся небрежно,И галстук вяжет неприлежно,И мокрой щеткою своейНе гладит стриженых кудрей.О чем он думает – не знаю;Но вот его позвали к чаю.Что делать? Граф, преодолевНеловкой стыд и тайный гнев,Идет.Проказница младая,Насмешливый потупя взорИ губки алые кусая,Заводит скромно разговорО том, о сем. Сперва смущенный,Но постепенно ободренный,С улыбкой отвечает он.Получаса не проходило,Уж он и шутит очень мило,И чуть ли снова не влюблен.Вдруг шум в передней. Входят. Кто же?«Наташа, здравствуй».– «Ах, мой боже!Граф, вот мой муж. Душа моя,Граф Нулин».– «Рад сердечно я.Какая скверная погода!У кузницы я видел вашСовсем готовый экипаж.Наташа! там у огородаМы затравили русака…Эй, водки! Граф, прошу отведать:Прислали нам издалека…Вы с нами будете обедать?»– «Не знаю, право; я спешу».– «И полно, граф, я вас прошу.Жена и я, гостям мы рады.Нет, граф, останьтесь!»Но с досадыИ все надежды потеряв,Упрямится печальный граф.Уж подкрепив себя стаканом,Пикар кряхтит за чемоданом!Уже к коляске двое слугНесут привинчивать сундукК крыльцу подвезена коляска,Пикар всё скоро уложил,И граф уехал… Тем и сказкаМогла бы кончиться, друзья;Но слова два прибавлю я.Когда коляска ускакала,Жена все мужу рассказалаИ подвиг графа моегоВсему соседству описала.Но кто же более всегоС Натальей Павловной смеялся?Не угадать вам. – Почему ж?Муж? – Как не так! совсем не муж.Он очень этим оскорблялся,Он говорил, что граф дурак,Молокосос; что если так,То графа он визжать заставит,Что псами он его затравит.Смеялся Лидин, их сосед,Помещик двадцати трех лет.Теперь мы можем справедливоСказать, что в наши временаСупругу верная жена,Друзья мои, совсем не диво.

1825

Домик в Коломне

Строфы из поэмы

IX…Жила-была вдова,Тому лет восемь, бедная старушка,С одною дочерью. У ПокроваСтояла их смиренная лачужкаЗа самой будкой. Вижу как теперьСветёлку, три окна, крыльцо и дверь.XVIIСтарушка мать, бывало, под окномСидела; днем она чулок вязала,А вечером, за маленьким столом,Раскладывала карты и гадала.Дочь между тем весь обегала дом,То у окна, то на дворе мелькала,И кто бы ни проехал иль ни шел,Всех успевала видеть (зоркий пол!).XXVIIНо горе вдруг их посетило дом:Стряпуха, возвратясь из бани жаркой,Слегла. Напрасно чаем и вином,И уксусом, и мятною припаркойЕе лечили. В ночь пред РождествомОна скончалась. С бедною кухаркойОни простились. В тот же день пришлиЗа ней и гроб на Охту отвезли.XXVIIIОб ней жалели в доме, всех же болеКот Васька. После вдовушка мояПодумала, что два, три дня – не доле —Жить можно без кухарки; что нельзяПредать свою трапезу Божьей воле.Старушка кличет дочь: «Параша!» – «Я!» —«Где взять кухарку? сведай у соседки,Не знает ли? Дешевые так редки». —XXIX«Узнаю, маменька». И вышла вон,Закутавшись. (Зима стояла грозно,И снег скрыпел, и синий небосклон,Безоблачен, в звездах, сиял морозно.)Вдова ждала Парашу долго; сонЕе клонил тихонько; было поздно,Когда Параша тихо к ней вошла,Сказав: «Вот я кухарку привела».ХХХЗа нею следом, робко выступая,Короткой юбочкой принарядясь,Высокая, собою недурная,Шла девушка и, низко поклонясь,Прижалась в угол, фартук разбирая.«А что возьмешь?» – спросила, обратясь,Старуха. «Всё, что будет вам угодно», —Сказала та смиренно и свободно.XXXIВдове понравился ее ответ.«А как зовут?» – «А Маврой». – «Ну,Мавруша,Живи у нас; ты молода, мой свет;Гоняй мужчин. Покойница ФеклушаСлужила мне в кухарках десять лет,Ни разу долга чести не наруша.Ходи за мной, за дочерью моей,Усердна будь; присчитывать не смей».XXXIIПроходит день, другой. В кухарке толкуДовольно мало: то переварит,То пережарит, то с посудой полкуУронит; вечно всё пересолит,Шить сядет – не умеет взять иголку;Ее бранят – она себе молчит;Везде, во всем уж как-нибудь подгадит.Параша бьется, а никак не сладит.XXXIIIПоутру, в воскресенье, мать и дочьПошли к обедне. Дома лишь осталасьМавруша; видите ль: у ней всю ночьБолели зубы; чуть жива таскалась;Корицы нужно было натолочь, —Пирожное испечь она сбиралась.Ее оставили; но в церкви вдругНа старую вдову нашел испуг.XXXV«Стой тут, Параша. Я схожу домой,Мне что-то страшно». Дочь не разумела,Чего ей страшно. С паперти долойЧуть-чуть моя старушка не слетела;В ней сердце билось, как перед бедой.Пришла в лачужку, в кухню посмотрела,Мавруши нет. Вдова к себе в покойВошла – и что ж? о боже! страх какой!XXXVIПред зеркальцем Параши, чинно сидя,Кухарка брилась. Что с моей вдовой?«Ах, ах!» и шлепнулась. Ее увидя,Та, второпях, с намыленной щекой,Через старуху (вдовью честь обидя)Прыгнула в сени, прямо на крыльцо,Да ну бежать, закрыв себе лицо.XXXVIIОбедня кончилась; пришла Параша,«Что, маменька?» – «Ах, Пашенька моя!Мавруша…» – «Что, что с ней?» —«Кухарка наша.Опомниться досель не в силах я…За зеркальцем… вся в мыле..» – «Воля ваша,Мне, право, ничего понять нельзя;Да где ж Мавруша?» – «Ах, она разбойник!Она здесь брилась!.. точно мой покойник!»XXXVIIIПараша закраснелась или нет,Сказать вам не умею; но МаврушкиС тех пор как не было, – простыл и след;Ушла, не взяв в уплату ни полушкиИ не успев наделать важных бед.У красной девушки и у старушкиКто заступил Маврушу? признаюсь,Не ведаю и кончить тороплюсь.