Озорник
Шрифт:
Парень огляделся, но, конечно, в темноте ничего не увидел. Я затаился. Парень продолжал есть еще быстрее. Я понял, что на блюде вот-вот ничего не останется, и, уловив секунду, когда они занялись разговором, полез в блюдо снова. Но парень был начеку. Он схватил мою руку и зашипел:
— Эй, погоди! Чья это рука? А ну! Это моя, эта твоя, а это чья?
Женщина тихонько взвизгнула, хотя испугалась, видно, здорово. Не будь у них своих делишек, мне стоило бы уже прочесть над собой заупокойную молитву. Но сейчас я даже почти не испугался. Парень
— Спички есть? — спросил он женщину, не выпуская моей руки.
Она дрожащими руками ощупала свою безрукавку, нашла спички, чиркнула — и тут же с криком уронила огонь. Я думаю, если бы они встретили меня днем, и то было бы чего испугаться. А тут в темноте их должен был охватить настоящий ужас. Лохмотья мои в засохшей крови и грязи, весь я к тому же еще в саже, черный, как негр, — если злые духи выглядят иначе, тогда уж и не знаю, как их себе вообразить. У женщины зубы так и стучали от страха, но парень оказался храброго десятка. Он взял у женщины спички и зажег.
— Ты кто такой? — спросил он.
Я решил, что терять мне нечего.
— А ты кто такой? — спросил я в ответ.
— Я тебя спрашиваю!
— А я тебя спрашиваю!
— Слушай, парень, у тебя надежда на жизнь еще есть?
— Ау тебя — есть надежда на жизнь?
— О, господи!
— О, господи!
В разговор вмешалась женщина.
— Послушай, голубчик, — сказала она дрожащим голосом, — кто же ты, в конце концов, такой и что ты делал в тандыре? Может, ты… злой дух? Или… сумасшедший? Ты не сердись, но зачем ты в темную ночь залез в чужой очаг?
— А он зачем залез ночью в чужой очаг? А?
Тут я увидел, что парень бросил спички и засучивает рукава так решительно, как это делает мясник, когда ему подводят скотину, предназначенную на убой. Тогда я пустил в ход свой старый прием:
— Ка-ра-у…
Но женщина сразу зажала мне рукой рот:
— Эй, что ты хочешь делать?
— Что мне делать, кричу «караул».
Тогда парень решил заключить перемирие:
— Ну ладно, уходи по-хорошему. Ступай отсюда!
— Куда мне идти? Я есть хочу.
— Вот навязался, — сказал парень, а женщина, не говоря ни слова, на цыпочках вышла из кухни, почти тут же вернулась и принесла мне две тощенькие лепешки со шкварками. Я сунул лепешки под мышку, — Ну, теперь убирайся, — сказал парень.
— Э, нет, гони-ка сперва немного денег!
Он так запыхтел в темноте, что я думал, он тут же лопнет от злости. Потом он негромко, но длинно выругался — видно было, что он вложил в это ругательство всю Душу. Наконец, он полез в карман и выгреб то, что там было. Ну, я не стал пересчитывать — взял и спрятал деньги. Только после этого я, наконец, смилостивился.
Женщина
Площадь, судя по всему, служила базаром, но сейчас она была пуста, как степь. Я пристроился в каком-то углу, положил под голову два кирпича и тотчас уснул, словно провалился в яму…
Ох, в этом проклятом городке мне суждены были одни несчастья! Сейчас даже не верится, сколько бед там на меня свалилось за каких-нибудь два дня! Словом, я опять проснулся от пинка…
Было утро, меня окружали какие-то люди с палками в руках.
— Это он! — крикнул один.
— Точно, он!
Чей-то голос вставил с сомнением:
— Уж больно мал!
— Да ты на него посмотри! Он и есть!
Я спросил, чуть не плача:
— Кто — он?
Меня снова пнули ногой и велели вставать. Я еле поднялся, все тело у меня ныло и, казалось, вот-вот развалится на кусочки. Мне связали руки за спиной и повели по базару, размахивая над моей головой палками и кнутовищами. Кто-то сзади приказал мне:
— Кричи: «Позор мне, я убил человека»!
Я заплакал в голос:
— Никого я не убивал!
Между тем народ сбегался, а двое мальчишек, собирая толпу, выбивали дробь на такой маленькой штуке, вроде барабана. Я чувствовал, что сейчас потеряю сознание. Вдруг из толпы вышел какой-то человек в пестром халате, в чустской тюбетейке на бритой голове.
— Мусульмане! — сказал он. — Неужели вы думаете, что такой маленький мальчик мог убить такого огромного мужчину, как тот приезжий бай? Да еще где — в чайхане! Мал он еще! А если б он был соучастником, его бы не оставили здесь в таком виде…
Толпа одобрительно заворчала. Те, кто держал меня, хранили молчание.
— А что у него такой вид, — продолжал человек в пестром халате, — так сразу ясно: мальчишка больной, припадочный. Видно, в припадке он так и разбился… Какой же вор возьмет такого в помощники? И у вора есть свои тайны! Кому охота доверять их полоумному мальчишке! Верно я говорю, мусульмане?
— Верно! Верно! — закричали в толпе. — Отпустить мальчишку!
Тут в круг выбрался еще кто-то, лица его я не разобрал: глаза мои застлало слезами, бежавшими сами по себе. Я и не плакал по-настоящему.
— Да я знаю, кто этот мальчишка! — кричал новый оратор. — Это сын Ашура-мясника! В прошлый базарный день Ашур говорил, что его сын убежал из дому!
— Правильно! И я слышал, — на базаре глашатай объявлял, что пропал мальчик четырнадцати лет!
— Отпустить его!
Я почувствовал, что державшие меня за плечи руки разжались, и мешком свалился на землю…
Часть третья