Озимандия
Шрифт:
— Прими Господь рабу свою, вновь представившуюся, — лепетал скороговоркой батюшка на распев молитву. — Отпусти ей все грехи её совершенные и несовершенные… Да откроются Врата для неё небесные, да прибудет она в Царствие твое вечное…
«Вот так вот, значит, доченька моя, — смахнул слезу платком граф, — оставила нас и не попрощалась. Как же теперь без тебя жить то, а внуков кто мне теперь народит? Тебе еще жить, да жить на радость себе и людям, а ты уже в гробу…»
— …и пусть ангелы встретят тебя и проводят… — продолжал отпевать священник усопшую.
«А кто
— И пусть небо для тебя станет домом, а земля пухом. И не коснется тебя никогда больше рука дьявола…
— Поговаривают, что графинечка-то сама решила счеты свести с жизнью, — слышалось в толпе ожидающих на улице появления гроба.
— А ты слушай больше сплетни всякие.
— Позвольте, позвольте, но я тоже слышала, что здесь не все чисто.
— А вы там присутствовали, когда она тонула? Нет, вот и помалкивайте. Кто её заставлял в такое время лезть в воду, да еще и в платье?
— Слышал, что это портретист сотворил, что её портрет малевал. Его это рук дело.
— А где он теперь, надеюсь, его схватили, — дама поежилась, — и зачем, вообще, ему это понадобилось?
— Схватили, конечно, — говоривший молодой человек снисходительно улыбнулся. — Дознаватель из Москвы уже здесь, скоро должны сюда привезти для проведения следственного эксперимента и убийцу.
— Разорвут, — в разговор вмешался еще один из толпы. — Непременно разорвут, господа…
— Кого, следователя? — не поняла дама.
— Убивца, дура!
— Боже мой, — закатила глаза глупышка, пропустив оскорбление мимо ушей, — это так романтично. Тебя, умник, тоже когда-нибудь разорвут, будешь «дурами» швыряться. Вот пожалуюсь кому следует…
— Его рота казаков охранять будет, с ними не забалуешь.
— Сама она…это, утопла. Давеча поговаривали…
— Много вы знаете! Я слышал, что во всем колье виновато. Когда утопленницу достали, камушков-то на шейке ужо не было. И колечки с пальчиков тоже пропали. Состояньице целое…
— Графиня!
— Да уж… Вона какие дворцы себе понастроили. А сколько там костей крестьянских в фундаментах замуровано…
— Вранье!
— Да заткнитесь вы, — кто-то из толпы явно не выдержал, — У людей горе, а они стоят здесь и косточки покойницы перемалывают. Бога бы побоялись.
— И то верно, черт.
— Смотрите, смотрите, — защебетала дама, — какой-то офицерик хроменький в церковь пожаловал. Такой неопрятный и весь в снегу, а его взяли и пропустили, не знаете случаем, кто это?
— Граф Орлов, ваше прачечное величество, —
— Теперь другой сучке достанется, — позавидовала дама, бросила быстрый взгляд на студентика и тут же отвернулась. — Ну почему это одним все, а другим, прости господи, все остальное?
— Потому, дорогая, что они, это они, а мы, это мы… Две совершенно разные субстанции, смешивание которых категорически противопоказано, дорогая!
— Да пошел ты, дорогой.
— Всегда к вашим услугам, мадам.
— Я домой хочу, — закапризничала та, поджав губки. — Измерзлася вся, это покойнице не зябко, она сама вся холодная, а живым…
— Поехали, — обрадовался всезнайка. — Я тебе сразу сказал, что здесь нам ловить нечего, одни расстройства. Графиня, она и в гробу графиня, хочешь ли ты этого или нет. А вот тебя хоть всю в золото одень, все равно дура-дурой так и останешься, покойнице позавидовала. Время придет, тебе тоже не холодно будет.
— Тебя не спросила, умник. Живут же люди.
— Работай и тебе отломится.
— При моем-то гувернантском жаловании? — хихикнула дамочка. — Лет двести, а то и все триста понадобиться, что бы только вон на тот Кухонный флигелек скопить…
— Вот и художник так думал.
— Правильно думал твой художник. Окажись я на его месте, кхе-кхе… Впрочем, нет, никакого желания на куски…
— Радищева почитай.
— Читала, не помогает.
Наконец, двери церкви отварились, и показался священник с кадилом. Белый снег, зеленые еловые лапки, дым…
— Граф совсем сник, — это уже княгиня Трубецкая поделилась своими наблюдениями со своим престарелым мужем, когда граф с непокрытой головой показался из церкви во главе траурной процессии, следующей за гробом.
— Да уж…совсем старик, — князь тяжело вздохнул. — А ведь только пятый десяток разменял.
— А по виду…
— Не жилец, похоже, — перекрестился князь.
— Время лечит, — княгиня тоже стала креститься. — Даст бог, оклемается.
— Нет, не оклемается, княгиня, — Трубецкой прикрыл рот рукой и закашлялся. — Это была последняя нить, что его с жизнью связывала.
Забили колокола, мамки запричитали, люди стали креститься. Гроб с покойницей поплыл по головам. Белое восковое лицо, черный гроб. Смерть. Каждый без исключения почувствовал её присутствие. Холод. Снежинки падают на строгое, величественное лицо покойницы и не тают. Порыв ветра и бордовые розы, до этого укрывавшие мертвое тело, уже с него сорваны и летят под ноги. Бордовые лепестки, колючие стебли. Некоторые из разлетающихся цветов попадают кому то в руки, кому то прямо в лицо. Колючки царапают щеки и впиваются в губы. Ужас, кровь, стоны… Плохой знак — мертвый цветок в руках. Не тот ли, кто его сейчас держит, будет следующим? Белый снег и красные, растоптанные розы. Красиво? Люди не смотрят под ноги. Они их не видят, только чувствуют, когда наступают. Хрусть, хрусть… Кровь на снегу. Черный гроб и непокрытые головы. Красное и белое, красное и черное. Похороны.