Ожоги сердца (сборник)
Шрифт:
В эту минуту к нам пробрался подполковник Мусатов.
А на аэродроме началось что-то невероятное. Вдоль бетонированных взлетных полос понеслись наши танки на такой скорости, словно им пришла пора подниматься в воздух. Девятка штурмовиков, приземлившись, вступила в наземный бой, открыв огонь из пулеметов и пушек по крышам ангаров, где засели фашистские пулеметчики.
Мусатов спокойно наблюдал за происходящим: наши отряды действуют скрытно; мелкие штурмовые группы оттесняют немецкую охрану от главного здания. Один танк с десятком автоматчиков
— Соловьев, Соловьев, держись правей!..
Схватка кончилась так неожиданно и быстро, как и началась: гарнизон аэродрома капитулировал.
— Вот уж действительно, огнем и колесами, винтом и гусеницами помогают пехотинцам все рода войск! — сказал Мусатов, когда мы вошли на площадку аэродрома.
На утро 26 апреля был назначен штурм центральных районов Берлина.
Нашему полку придали еще один батальон танков. Ночью мы должны провести разведку боем. Фашисты вдруг стали сопротивляться с возрастающим упорством, в плен не сдаются и не отступают. Почему это случилось? Что произошло? Ответить на эти вопросы помог немецкий чиновник главного телеграфа, которого привели разведчики.
— Советские войска уже окружили Берлин, — сказал он. — Огненное кольцо замкнулось, отходить некуда, ворота на запад закрыты. Теперь у нас осталась единственная надежда на спасение — это задержаться на этом рубеже до последнего патрона и ждать чуда, которое должно обязательно свершиться. Сам фюрер ждет его, он не покинул Берлин. Вам не прорвать этот пояс…
— Ну что ж, посмотрим, — ответил на это Мусатов.
Ровно в двадцать четыре часа танки с полного хода таранным ударом врываются во двор дома, обороняемого фашистами. В пролом устремляются мелкие штурмовые группы. Увлеченные успехом, гвардейцы таким же приемом овладевают еще одним кварталом.
Рядом со мной Ладыженко. Проскакиваем с ним в горловину прорыва вслед за танками, не пригибаясь: в темноте противник не может вести прицельного огня ни по танкам, ни по людям.
…Во дворе шестиэтажного дома мы догоняем танк. Слышится голос старшины группы обеспечения:
— Здесь будет пункт боепитания.
— Товарищ старшина, пяток гранат можно? — просит его Ладыженко.
— Пяток многовато, товарищ комсорг. Экономить надо.
Старшина сует ему в руки две гранаты.
— И только?
— Больше не могу.
Бежим по лестнице. Под ноги попадает что-то мягкое. Вбежав в комнату, я снова чуть не упал. На полу трупы. Это работа Файзулина. Здоровенный черноусый гвардеец Файзула Файзулин, опередив нас, уложил тут на лестничных пролетах несколько фашистов.
Помню его робким новобранцем. Прибыл он с молодым пополнением осенью сорок второго года к переправе через Волгу. Перед глазами горящий город, на воде рвутся мины и снаряды. Перед тем как стать на паром, Файзулин читал какую-то молитву и, видно, считал, что делает последний шаг в своей жизни. Но не зря же говорят: в бою надо привыкнуть к огню,
Апрельская ночь коротка. Начинается рассвет. Наши отряды прорвались через узкую горловину; противник пытается ликвидировать этот прорыв.
Появился здесь Мусатов. С ним разведчик из дивизии — Виктор Лисицын, высокий белокурый капитан. Наша позиция Мусатову понравилась: из окна комнаты просматривается весь переулок и часть широкой улицы, что наискось пересекает сереющие вдали развалины.
— Ничего, только окно надо укреплять не горшками и стульями, а вещами попрочнее, — замечает он.
— Есть прочнее, — отвечает Файзулин.
— Под лестницей кирпичи, используй их.
Закончив обход позиций полка, занявшего круговую оборону, Мусатов с удовлетворением отмечает:
— Ночной бой проведен успешно. Молодцы, гвардейцы, правильно поняли обстановку. Почти все заняли такие позиции, что придраться не к чему…
Я чувствую, что Мусатов все же немножко встревожен: полк слишком далеко оторвался от главных сил дивизии. Часика через два противник, опомнившись, попытается уничтожить полк. Правда, это не так-то легко сделать. На блокирование потребуется по крайней мере дивизия.
Пытаемся связаться по радио сначала со штабом полка, который остался на прежнем месте, затем со штабом дивизии. Но передать обстановку не удается: в эфире тесно, полков в Берлине не один и не два, и все работают на одной «полковой» волне, к тому же радист предупредил, что противник запеленговал его рацию и внимательно подслушивает все сигналы.
Включив рацию, Мусатов смотрит на капитана Лисицына.
— Можно доставить в штаб дивизии подробное донесение?
— Можно, товарищ подполковник.
— Каким путем?
— Один мой разведчик говорит, что есть ход по каким-то подземным трубам.
— В метро?
— Нет, метро здесь затоплено водой. Разрешите…
Мусатов, подумав, ответил:
— Действуй, да поживей.
— Есть поживей.
Часа через два радист поймал позывные командира нашей дивизии и вступил в связь. В микрофоне рации послышался голос командующего армией:
— Молодцы!
Чуйков одобряет действие наших штурмовых отрядов и дает понять, что атака дивизии по расширению прорыва отменяется: надо ждать «большой зорьки» — всеобщего штурма.
К полудню обстановка в полку осложнилась: противник навалился пехотным полком на штурмовые отряды второго батальона. Мы заняли угловую комнату на втором этаже каменного дома в узком переулке.
Взрыв — и красная кирпичная пыль заволокла окно.
Слева, на той стороне переулка, перед нашим наблюдательным пунктом рухнула стена четырехэтажного дома. Постепенно из оседающей мглы вырастает, как вырубленный из красного камня, с микрофоном в руке Мусатов. Он стоит у рации, приготовившись что-то сказать в микрофон.