Ожоги сердца (сборник)
Шрифт:
За окном затарахтел мотоцикл.
— Зинаида приехала, — сказал Митрофан и вышел.
Тимофей тоже поднялся.
— Отпусти мою душу на покаяние, — взмолился он.
— Сиди и молчи.
— Как видишь, сидел и молчал. Но при ней не вытерплю.
— Терпи и молчи, как партизан на допросе. — Я взял его за локоть.
Он неохотно присел на табурете, вздохнул:
— Хуже… Как в подвале, под штабом власовцев.
— Не преувеличивай и не выдавай здесь своих служебных обязанностей военной поры.
— Я про нее говорю, — уточнил Тимофей, — мне стыдно за нее.
Вернулся
— Потчевать вас надобно, а я не знаю, чем и как, — сокрушенным голосом сказала она.
— Чем бог послал, — подсказал ей хозяин.
— Без скоромного? — спросила она.
— Спасибо, мы дома насытились, — предупредил их Тимофей, как бы напоминая, что священнослужители не угощают прихожан, а ждут от них приношений.
— Тогда кваском спервоначалу прохладимся, — ответил Митрофан, — в жарких устах истина вскипает. Поди, Зинаида, поди соответствуй.
При ней он сразу перешел на другой склад речи с непривычными для слуха словами.
Она прошла за перегородку, откинув одну половину голубой занавески. Оттуда дохнул на нас открытый зев глинобитной печки с крестом над шестком. Там она сняла брюки, куртку, накинула на себя мешковатый халат и показалась перед нами. В руках деревянный поднос. На подносе туесок и деревянная кружка.
— Нас трое, — подсказал ей Митрофан, и на столе появились еще две кружки, тоже деревянные.
— Вижу, вы живете в деревянном веке, — заметил я.
— Дерево стало служить человеку раньше камня, бронзы и железа, — уточнил Митрофан. — Покорную смиренность внушает и чреву не вредит.
— Деревянной ложкой можно уху с огнем хлебать, — согласился я, не скрывая иронии.
— От жары и стужи верная защита, — дополнил он, показав глазами на бревенчатую стену от пола до потолка.
«Стоп, стоп, — остановил я себя, — где и когда измеряли меня с ног до головы такие глаза? Огромные, с красными прожилками белки и зрачки, как штыки трехлинейки, того и жди — пронзят насквозь». Но чтобы не выдать своей растерянности, я снова шутя заметил:
— И таракашкам в щелях бревен тепло живется.
— Тараканы… — Митрофан степенно погладил бороду. — Такую нечисть в этом доме истребляют синицы. Зинаида, вспугни их сюда…
Из-за перегородки выпорхнули две птички, желтогрудые, с голубыми подкрылышками, присели на стол.
— Птахи божьи, — представил их Митрофан. — От всяких насекомых дом избавляют. Ангельское у них призвание…
— Забавно, — растерянно сказал я, следя за его взглядом. Синицы, будто понимая команду хозяина, прилепились к стене и шустро побежали вдоль пазов в разные стороны. Затем вспорхнули к потолку и скрылись за перегородкой. И я вспомнил…
Было это накануне трагических дней Сталинграда. В глубоком овраге западнее Гумрака застряла маршевая рота. Она направлялась к Дону на усиление 112-й стрелковой дивизии. Направлялась и не дошла — попала под бомбежку. Командир роты и старшина погибли. Остатки роты укрылись в овраге. Мне было поручено вернуть их на сборный пункт, в район железнодорожной станции Гумрак. В те дни я выполнял отдельные поручения политотдела 62-й армии: батальон, с которым я участвовал в боях за Дон, был отведен вместе с дивизией на доукомплектование во фронтовой тыл, а я попал
— Встать! — скомандовал я. — За мной шагом марш… — И пошел не оглядываясь.
После десятка напряженных шагов я ощутил, — кто-то дышит мне в затылок. Один, второй, третий… Значит, он поднялся, теперь понятно, кто был негласным авторитетом в той роте. За ним последовали остальные.
На сборном пункте я передал роту представителю 10-й дивизии НКВД, полки и батальоны которой укрепляли в те дни оборонительные позиции перед Заводским районом города. На какой участок была поставлена та рота — я до сих пор не знал.
— Нельзя ли уточнить, — попросил я его, — куда была направлена маршевая рота, которую вернули из оврага на сборный пункт в Гумрак?
Вопрос не был для него неожиданным. Он ответил по-солдатски односложно:
— На Тракторный.
— В какую часть?
— В корпус народного ополчения. У нас не было оружия.
— И когда вы его получили?
— Получили в ночь на двадцать третье августа.
— А потом?
— Потом… — Митрофан скрестил руки на груди, вскинул взор к потолку. — Четверо суток небо и земля извергали огонь. Зловещая сила царствовала там перед моими глазами и в часы забытья. Не было ни минуты в моем сознании веры, что в том адском огне можно жить и бороться.
— То было начало сражения за город, — уточнил я.
Тимофей придвинулся ко мне плечом. Заинтересовалась разговором и Зинаида. Она, забыв свои кухонные дела, вышла к нам, приникла спиной к перегородке и впилась глазами в лицо хозяина.
…Удивительное свойство памяти — она стремительно перекидывает тебя из настоящего в прошлое и возвращает обратно так, словно для нее нет ни расстояния, ни барьеров времени — все сжато и уплотнено в одном мгновении.
И пока Митрофан, поглядывая на потолок, произнес несколько невнятных фраз, я уже успел не только вспомнить о тех днях Сталинграда, но и проверить себя, где, на каком участке обороны мог встретиться с ним во второй раз. Кажется, больше не встречался. Нигде… Тогда почему же он подослал ко мне двух пьяных мужиков и женщину с грудным ребенком?
И вот он сам напоминает об этом:
— Обидели меня там… Обидели.
— Как и кто?
— Позвал друзей к Волге за водой. Новый ротный из батальона НКВД набросился на меня с кулаками, отобрал карабин и посадил в подвал тюрьмы, что стояла на северной окраине заводского поселка. В каменный мешок закупорили. Две недели ждал допроса. Не дождался. Без суда и следствия послали на передовую искупать вину кровью, на верную смерть послали…
— На какой участок?
— Не помню. Но смерть миновала меня. Молитвы отвели ее от меня. Был только контужен и отправлен за Волгу без сознания.