Ожерелье Странника
Шрифт:
– «Спасите меня, если вы хотите спасти Олафа, – кричала я, – меня заперли здесь!»
Они подставили одну из лестниц и вытащили меня через окно. Я рассказала им все, что мне стало известно. Они схватили дворцового евнуха и били его до тех пор, пока он не согласился провести их в этот Коридор. Он вел их, но в лабиринте переходов упал без чувств, так как они ударили его очень сильно.
Мы уже не знали, куда нам повернуть, когда вдруг услышали, как вы кричите, и побежали на ваш голос.
Вот и вся история, Олаф!
Глава X.
Едва Мартина закончила свой рассказ, как я услышал шум шагов охраны и шелест женского платья по полу. Затем раздался голос Ирины, и, хотя она произносила слова спокойно, я уловил в ее тоне дрожь еле сдерживаемой ярости.
– Будьте добры объяснить мне, капитан Джодд, – сказала она, – что происходит в моем дворце и почему меня, императрицу, вытащили из моих покоев и повели солдаты, которыми вы командуете?
– Госпожа, – ответил Джодд, – вы ошибаетесь. Это вчера вы были императрицей, сегодня же вы… Впрочем, кем бы вы ни были, ваш сын, император, подберет этому наименование. Что же касается происходящего во дворце, то я просто не знаю, с чего начать рассказ. Начну с дела Олафа, о котором нам стало случайно известно. Ваш генерал и камергер Олаф – вы, не узнаете его, вон того слепого мужчину? – был поставлен на грань смерти несколькими вашими слугами, которые называли себя судьями. Они заявили, будто действовали по вашему приказу.
– Устройте мне очную ставку с ними, – потребовала Ирина, – чтобы я смогла доказать, что они лгут.
– Пожалуйста! Эй, вы! Подведите госпожу Ирину сюда. Теперь подержите ее над этой дырой! Нет, нет, госпожа, лучше не сопротивляться, иначе вы можете выскользнуть из их рук… Смотрите вниз, не мигайте, и вы увидите в свете, выходящем из отверстия внизу, какие-то кучки, лежащие на скалах, вокруг которых бурлит вода… Это они, ваши судьи, с коими, вы сказали, вам хотелось бы встретиться. Если вы желаете задать им несколько вопросов, мы сможем вам помочь. Ну, ну, почему же вы так побледнели от простого вида места, считавшегося вами достаточно хорошим для могилы преданного и верного вам солдата высокого ранга, ослепить которого доставило вам удовольствие? Почему вам захотелось это сделать, госпожа?
– Кто вы такой, что осмеливаетесь задавать мне вопросы? – вскричала она, набравшись храбрости.
– Я вам отвечу, госпожа. Теперь, когда генерал Олаф, вон тот, слеп, я – офицер, командующий норманнами, которые до тех пор, пока вы не сделали попытку убить генерала Олафа, долгое время были вашей верной охраной. Кроме того, так уж получилось, что я, командующий и здесь, во дворце, взятом нами после штурма по договоренности с большинством ваших солдат-греков, узнав от пользующейся нашим доверием госпожи Мартины о подлом умысле, который вы хотели осуществить в отношении генерала Олафа…
– Так это вы предали меня, Мартина! – задыхаясь, проговорила Ирина. – И вы были в моей власти! О! Вы были в моих руках.
– Я не предавала вас, Августа, я просто спасла своего крестного сына от пыток этих мясников! Я была обязана сделать это, потому что поклялась охранять его, – промолвила Мартина.
– Оставим разговор о предательстве, – продолжал Джодд, – ибо разве можно предать дьявола? Не следует вам, госпожа, сейчас заниматься
– По приказу Августы, – ответил я.
– По каким причинам?
– Причин я называть не стану, – произнес я.
– Ладно. Вы были ослеплены императрицей Ириной, но причину предпочитаете не называть, хотя нам всем она хорошо известна. А у нас, на Севере, есть закон, по которому за глаз следует платить глазом, за жизнь – жизнью. Разве не правильно поступим мы, если тоже ослепим эту женщину?
– Что?! – вскричала Ирина. – Ослепить?! Меня ослепить? Меня, императрицу?
– Оставьте, госпожа, оставьте, разве глаза у той, что величается императрицей, чем-то отличаются от глаз других? Почему это вы не допускаете, что и на вас может опуститься темнота, в которую вы погрузили человека гораздо лучше вас? Но судьей пусть будет Олаф. Желаете ли вы, генерал, чтобы мы ослепили эту женщину, по приказу которой вам выкололи глаза, а затем пытались убить?
Теперь я почувствовал, что все присутствующие при этой сцене следят за мной, ожидая, что я скажу, настолько внимательно, как еще никогда раньше не прислушивались к моим словам. Я сделал небольшую паузу – почему бы и Ирине не испытать те муки неизвестности, которые она навлекла на меня и многих других? – и затем сказал:
– Вы видите, что я потерял, друзья, хотя и не был ни в чем повинен. Я был на пути к славе. Я был солдатом, которому вы все верили и которого любили, солдатом, гордившимся своей честью и незапятнанным именем. И я любил ту женщину, и был ею любим, и надеялся сделать ее своей женой. А что теперь? Что я такое? Мое ремесло навеки утеряно для меня, так как я, калека, не могу быть первым в бою, не способен выполнять даже самую заурядную работу в лагере. Остаток дней, еще отведенных мне, я проведу в темноте более мрачной, чем полуночная. Я должен жить за счет милосердия, а когда потрачу свои небольшие сбережения – они невелики, потому что я не принимал подношения, не накапливал ценностей, – где я смогу найти средства к существованию? Женщина, которую я любил, уехала после того, как императрица трижды пыталась ее убить. Найду ли я когда-нибудь ее в этом мире, я не знаю, так как она выехала в далекую страну, где полным-полно врагов христиан. Да я и не уверен, захочет ли теперь она считать такого, как я, слепого и нищего, своим мужем, хотя мне и кажется, что это возможно.
– Позор падет на ее голову, если она поступит иначе, – пробормотала Мартина, когда я остановился, чтобы перевести дыхание.
– Вот, друзья, каково мое положение, – продолжал я. – И пусть Августа отвергнет что-либо из сказанного, если сможет.
– Говорите, госпожа. Вы отрицаете это? – спросил Джодд.
– Я не отрицаю, что этот человек был ослеплен по моему приказанию в наказание за преступления, за которые он мог быть казнен, – признала Ирина. – Но я отрицаю, что приказала привести его к этому обрыву. Если погибшие так сказали, значит, они солгали.