Ожерелье королевы
Шрифт:
— Мне так же тяжело его слышать, как вам произносить его, поверьте, — сказала королева. — Нет, я вас более не подозреваю.
— Так ваше величество подозреваете кого-нибудь другого?
— Отвечайте на мои вопросы. Вы говорите, что тех бриллиантов у вас больше нет?
— Их у нас нет, — в один голос ответили оба ювелира.
— Вас не касается, кому я поручила вернуть их вам; это мое дело. А не видели ли вы… госпожу графиню де Ламотт?
— Простите, ваше величество, мы ее видели…
— И она ничего не передавала
— Нет, ваше величество. Госпожа графиня сказала нам только: «Подождите».
— А кто принес от моего имени это письмо?
— Это письмо, — отвечал Бёмер, — которое было в руках вашего величества, принес нам ночью неизвестный гонец.
И он показал подложное письмо.
— А, — сказала королева, — хорошо; как вы видите, оно не было непосредственно от меня.
Она позвонила, явился лакей.
— Послать за графиней де Ламотт, — спокойно сказала королева. — И вы, — продолжала она тем же спокойствием королева, — не видели никого, например господина де Рогана?
— Как же, ваше величество, господин де Роган приезжал к нам справляться…
— Очень хорошо, — сказала королева, — остановимся на этом. Раз в этом деле замешан господин кардинал де Роган, то вы не должны отчаиваться. Я догадываюсь: госпожа де Ламотт, говоря вам «подождите», хотела… Нет, я не догадываюсь ни о чем и не хочу догадываться… Идите же к господину кардиналу и передайте ему то, что вы сейчас рассказывали мне; не теряйте времени и прибавьте, что я все знаю.
Ювелиры, ободренные блеснувшим лучом надежды, обменялись менее тревожным взглядом.
Боссанж, желая сказать что-нибудь от себя, отважился тихонько вставить:
— И что в руках королевы находится подложная расписка, а подлог — преступление.
Мария Антуанетта нахмурилась.
— Действительно, если вы не получили ожерелья, то эта расписка — подлог. Но чтобы признать существование подлога, необходима очная ставка с особой, которой я поручила возвратить вам бриллианты.
— Когда вашему величеству будет угодно! — воскликнул Боссанж. — Мы не боимся истины, мы честные торговцы.
— Так ступайте искать истину у господина кардинала: он один может объяснить нам все это дело.
— И ваше величество позволит сообщить вам ответ? — спросил Бёмер.
— Я буду все знать раньше вас, — сказала королева, — и выведу вас из затруднительного положения. Ступайте.
Она отпустила их; когда они ушли, она, не скрывая больше беспокойства, стала посылать курьера за курьером к г-же де Ламотт.
Мы не будем следовать за ней в ее раздумьях и подозрениях; мы оставим ее и поспешим вместе с ювелирами навстречу столь желанной истине.
Кардинал был у себя и с не поддающейся описанию яростью читал письмецо, которое г-жа де Ламотт только что переслала ему якобы из Версаля. Письмо было жестоким и отнимало у кардинала всякую надежду: в нем ему предлагали забыть обо
Перечитывая эти строки, принц не мог спокойно сидеть на месте; он разбирал каждую букву в отдельности; казалось, он требовал от бумаги отчета в той жестокости, которую суровая рука вложила в письмо.
— Кокетка, своенравная, коварная! — восклицал он в отчаянии. — О, я отомщу!
Он перебирал все те нелепые доводы, которые доставляют слабым сердцам некоторое облегчение в их сердечных невзгодах, хотя и не излечивают от самой любви.
— Вот, — говорил он, — четыре письма, которые она мне посылает, одно несправедливее, деспотичнее другого. Она уступила мне из одной прихоти! Такое унижение я едва ли прощу ей, если она жертвует мною для новой прихоти.
И бедный обманутый любовник, все еще полный надежды, перечитал эти письма, искусно рассчитанная суровость которых становилась все безжалостней.
Последнее из них было шедевром жестокости, оно пронзило насквозь сердце бедного кардинала; однако он был до такой степени влюблен, что, словно из духа противоречия, испытывал наслаждение, читая и перечитывая эти холодные резкости, исходившие, если верить г-же де Ламотт, из Версаля.
В это-то время к нему в особняк явились ювелиры.
Он очень удивился их настойчивому желанию быть принятыми, несмотря на его запрет. Он три раза прогонял своего камердинера, который, однако, пришел в четвертый раз, говоря, что Бёмер и Боссанж решили уйти только в том случае, если их принудят силою.
«Что это значит?» — подумал кардинал.
— Впустите их.
Они вошли. Их взволнованные лица свидетельствовали о нравственном и физическом потрясении, которое им пришлось пережить. И если из первого они вышли победителями, то во втором были побеждены. Никогда еще перед князем Церкви не представали столь растерянные физиономии.
— Прежде всего, — крикнул кардинал, увидев их, — что за грубость, господа ювелиры? Разве вам здесь что-нибудь должны?
Такое начало сковало ужасом компаньонов.
«Неужели нам предстоит вынести те же сцены, что и там?» — сказал Боссанжу взгляд Бёмера.
«Ну уж нет, — таким же путем ответил этот последний, поправляя свой парик весьма воинственным движением. — Что касается меня, я решился идти хоть на приступ».
И он шагнул вперед с почти угрожающим видом, между тем как более осторожный Бёмер оставался позади.
Кардинал подумал, что они сошли с ума, и прямо сказал им это.
— Монсеньер, — отрывисто произнес огорченный Бёмер, вздыхая на каждом слоге, — справедливости! Милосердия! Не обрушивайте на нас ваш гнев и не заставляйте нас выказать неуважение величайшему и славнейшему из принцев.