Озеро Радости
Шрифт:
— Ну, я в так сказать мифологии не очень сильна, — мнется Ирина Трофимовна.
Видно, что ей хочется, чтобы ее больше расспросили о том, как именно спящая была несчастна в личной жизни, и чтобы ответ можно было дать максимально развернутый, с захлестом на собственную биографию.
— Потому что она в одно и то же время и в небе и на земле, и во вчера и в сегодня. В небе — в одной хате с Богом сидит и просит его людей не бэстить (этого слова Яся не поняла). Сердце его литостью (еще одно непонятное слово) наполняет, каклеты ему готовит, бороду ему ровняет и ногти ему стрижет. А на земле она Плачкой по свету бодяется, на перекрестках зло (бабуля сказала — «трасцу», то есть болезнь) от
— А что ж она спит тогда? Когда у ней так работы много? — поддевает бабулю директор музея и подмигивает Ясе: мол, ударим логикой по забобонам.
Директору не нравится, что старуха перетянула внимание посетительницы на себя.
— А как еще ты одновременно можешь быть на небе и на земле? Во вчера и в сегодня? — удивляется бабушка.
Яся вглядывается в саркофаг и пытается подумать про маму вот так: она теперь на небе и на земле, во вчера и сегодня, она спит, она уснула, она видит сны про Ясю и их флигель, про цветущий сад, про щелканье и свист соловья под окнами ночью, — но в голову деловито стучатся фразы «странгуляционная борозда», «мелкотечные кровоизлияния под плевру легких», «жидкое состояние трупной крови» — мама умерла, умерла, а не заснула. И «ни посмертной записки, ни детей от этого загадочного брака не осталось».
* * *
— Я одного не понимаю, — говорит Яся, прощаясь с музейщицей. — Почему про этот ваш «экспонат» молчат? Почему не говорят всюду? Это ведь, типа, сенсация.
— Как не говорят? — удивляется Ирина Трофимовна Ясиной неосведомленности. — У нас про нее два года назад в районной газете статья на целую страницу была! Они и фотографию сделали! И там еще мои стихи!
Яся спешно уходит, пока ее не заставили читать газету со стихами.
* * *
Голова после музея гудит вопросами, ей хочется взять какую-нибудь одну книжку, в которой будет все — и про изгибы рек под холмами, и про сны, и про Плачку, и про бальзамирующие свойства сосновой смолы, но такой книжки нет в ее библиотеке, это точно. Большинство современных белорусских книжек написаны про язык или утраченный рай, за этими темами авторы как будто изо всех сил стараются спрятаться от того, что действительно больно; большинство несовременных белорусских книжек написаны про мелиорацию, Великую Отечественную войну и советскую программу возрождения села, которые для авторов из БССР были такой же заслонкой от реальности, как сейчас — язык и воспоминания об отнятом прекрасном.
Она берет в магазине сосиски и бредет домой. Сосиски — корм более obschaga friendly, ведь когда на общей кухне юбилей (а какой-нибудь юбилей там каждый второй вечер), когда беззубый Вася играет на баяне и цапает за лодыжки всех проходящих дам, можно запереться в блоке и потребить сосиски сырыми, покрошив на хлеб. А пельмени сырыми потреблять неприятно, она пробовала. Количество мяса и в первом, и во втором продукте мифологически невелико и стремится к нулю, но сосиски хотя бы не застревают в зубах, как перемороженное тесто пельменей.
Вообще же — Яся уверяется в этом — жить можно вообще везде. И вот уже мысль о пустой комнате с сиротской кроваткой и советскими шторами вызывает не приступ жалости к себе, а волну тепла и уюта. Так, наверное, и в аду…
Время
Примерно на полпути Яся слышит далекий грохот, доносящийся откуда-то со стороны заброшенного мясокомбината. Она удивляется тому, что все птицы притихли. Солнце при этом еще не зашло. Небо ясное, по нему с огромной скоростью несутся подсвеченные закатом облака.
Грохот нарастает, в нем появляются металлические составляющие — как будто на Малмыги несется исполинский небесный товарняк. Она проходит группку велосипедистов — они все спрыгнули со своих железных ишаков и напряженно вглядываются в горизонт в поисках источника звука и не находят его — грозовой тучи нет, да и фашистских танков не видно. И вот через далекое еще поле, перекликаясь с видением затопления Малмыг из ее сна, проходит волна поднятой пыли. Она похожа на рыжую стену, которая с большой скоростью несется на их город. Один из вглядывающихся в происходящее на поле велосипедистов показывает на далекие березы, согнутые этой стеной в дугу.
— Твою мать, это ветер! — орет он. — Сейчас тут полный гамздец начнется!
Они кузнечиками прыгают на свои скрежещущие драндулеты и налегают на педали так, что из-под шин с пулевым свистом летит щебенка.
Яся заторможенно смотрит, как ветряной фронт подходит ближе, вздыбливает целлофан на чьих-то парниках, бесцеремонно срывает его, одним движением, как платье с любимой, и шуршащая спираль, крутясь, уносится вверх; она видит, как ветер проходится по гривам яблонь, как властно пригибает кусты, несясь по ним большими прыжками прямо к ней. В Ясе шевелятся какие-то неясные, далекие воспоминания времен лесной школы.
Она встречает ветер с улыбкой. Она совершенно не боится его. Ветер бросает ей в лицо пригоршни песка, запускает пятерню в ее волосы, натягивает платье на теле так, как будто оно вымокло. Ей кажется, что стоит сейчас высоко подпрыгнуть, и ветер подхватит ее и унесет в Канзас, но ей не нужно в Канзас. Прикрывая ладонью глаза, в которые огромный невидимый вентилятор стремится засыпать песок всех пустынь мира, она видит, что мешок в ее руке натянулся в полете — он висит не перпендикулярно, а параллельно земной поверхности. Отпусти его, и сосиски еще выбьют стекло чьей-нибудь машине.
Ветер делает слабое сильным и сильное слабым.
Невесомые и недвижимые ранее растяжки над проезжей частью, сообщающие о подведении итогов конкурса по мини-футболу, посвященного восьмидесятипятилетию белорусской милиции, превратились в паруса, они стремятся выкорчевать столбы, на которых закреплены. Тросы, их удерживающие, трещат от напряжения. Чугунные фонари, выглядевшие такими надежными, похрустывают от порывов, стекло в одном из них уже лопнуло, то ли выдавленное напирающим плечом урагана, то ли погибшее от меткого попадания запущенного ветром в воздух яблока.