Озарения
Шрифт:
Какие добрые руки, какое счастливое время вернет мне эти края, откуда исходят мои сновиденья и мое любое движенье?
XVIII
Бродяги
Жалкий брат! Какими ужасными ночными бденьями был я ему обязан!
"Я не отдавался с пылкостью этой затее. Я забавлялся его недугом. По моей вине мы вернемся к изгнанью и рабству". Он полагал, что я - само невезенье, что я чрезмерно и странно наивен, и приводил свои доводы, вызывающие беспокойство.
Насмешливо я возражал ему, этому сатанинскому доктору, и в конце концов удалялся ко сну. За равниной, пересеченной звуками редкостной музыки, я создавал фантомы грядущего
После этой забавы, имеющей гигиенический привкус, я растягивался на соломенном тюфяке. И чуть ли ни каждую ночь, едва засыпал я, как бедный мой брит с загнивающим ртом и вырванными глазами - таким воображал он себя! как бедный мой брат поднимался и тащил меня в зал, горланя о своих сновиденьях, полных идиотской печали.
Я, в самом деле, со всею искренностью, обязался вернуть его к первоначальному, его состоянию, когда сыном Солнца он был и мы вместе бродили, подкрепляясь пещерным вином и сухарями дорог, в то время как я торопился найти место и формулу.
XIX
Города
Официальный акрополь утрирует самые грандиозные концепции современного варварства. Невозможно передать этот матовый свет, изливаемый неподвижно-серыми небесами, этот царственный блеск строений, этот вечный снег на земле. Здесь воспроизведены увеличенные до огромных размеров чудеса классической архитектуры. Я присутствую на художественных выставках, занимающих помещения в двадцать раз больше, чем Хэмптон-Корт. Какая живопись! Норвежский Навуходоносор приказал соорудить министерские лестницы; подчиненные, которых мог я увидеть, были надменней любого брамина; и дрожь во мне вызывали сторожа колоссов и служащие возведенных строений. Расположение зданий, замыкающих скверы, дворы и ряды закрытых террас, устранило из этих мест кучеров. Парки представляют собой образцы первобытной природы, обработанной с великолепным искусством. Верхний квартал обладает непостижимыми видами: морской залив, где нет кораблей, расстилает свою пелену - цвета синего града - между набережных, обремененных канделябрами невероятных размеров. Короткий мост ведет к потайному ходу, сразу же под собором. Этот собор Сент-Шапель представляет собой живописную арматуру из стали с диаметром около пятнадцати тысяч футов.
С некоторых точек пешеходных мостиков, площадок и лестниц, опоясывающих крытые рынки, я, как мне казалось, был способен судить, насколько глубок этот город. Вот чудо, которое не мог я постичь: каковы же уровни прочих кварталов над акрополем или под ним? Для чужестранца из нашей эпохи это невозможно понять. Торговый квартал состоит из площади и расходящихся улиц в одинаковом стиле, где расположились галереи под арками. Лавок не видно, но снег на мостовых раздавлен. Набобы, которые так же здесь редки, как в Лондоне прохожие в воскресное утро, направляются к брильянтовому дилижансу. Красный бархат тахты и выбор заполярных напитков, цена которых колеблется от восьмисот до восьми тысяч рупий. Решив отыскать какой-нибудь театр в квартале, я для себя открываю, что лавки и магазины содержат достаточно мрачные драмы. Думаю, что полиция есть. Но законы настолько здесь странны, что я отказываюсь представить себе местных авантюристов.
Предместье, такое же элегантное, как одна из красивейших улиц Парижа, находится под покровительством света и воздуха. Демократический элемент насчитывает несколько сот душ. Дома не тянутся
XX
Бдения
I
Это - озаренный отдых, ни лихорадка, ни слабость, на постели или на поле.
Это - друг, ни пылкий, ни обессиленный. Друг.
Это - любимая, ни страдающая, ни причиняющая страданий. Любимая.
Мир и воздух, которых не ищут. Жизнь.
Так ли это все было?
И сновидение становится свежим.
II
Возврат освещения к сводам. Отделяясь от двух оконечностей зала, от их декораций, соединяются гармоничные срезы. Стена перед бодрствующим - это психологический ряд разбиваемых фризов, атмосферных полос, геологических срывов.
– Напряженные, быстрые сны скульптурных чувствительных групп с существами всех нравов, среди всевозможных подобий.
III
Ковры и лампы ночного бденья шумят, словно волны вдоль корпуса судна и вокруг его палуб.
Море ночного бденья - словно груди Амелии.
Гобелены до половины пространства, заросли кружев, изумрудный оттенок, куда бросаются горлицы бденья. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Плита перед черным камином, реальное солнце песчаного пляжа: о, колодец всех магий! На этот раз - единственная картина рассвета.
XXI
Мистическое
На склоне откоса ангелы машут своим шерстяным одеяньем среди изумрудных и металлических пастбищ.
Огненные поляны подпрыгивают до вершины холма. Слева - чернозем истоптан всеми убийствами и всеми сраженьями, и бедственный грохот катится по его кривизне. Позади же правого склона - линия востока, линия движенья.
И в то время, как полоса наверху картины образована из вращающегося и подскакивающего гула раковин моря и ночей человека,
Цветущая кротость неба и звезд и всего остального опускается, словно корзина, напротив откоса, - напротив лица моего, - и образует благоуханную голубую бездну.
XXII
Заря
Летнюю зарю заключил я в объятья.
На челе дворцов ничто еще не шелохнулось. Вода была мертвой. Густые тени не покидали лесную дорогу. Я шел, пробуждая от сна живые и теплые вздохи; и драгоценные камни смотрели, и крылья бесшумно взлетали.
Первое, что приключилось - на тропинке, уже наполненной свежим и бледным мерцаньем, - это то, что какой-то цветок мне назвал свое имя.
Я улыбнулся белокурому водопаду, который за пихтами растрепал свои космы: на его серебристой вершине узнал я богиню.
Тогда один за другим я начал снимать покровы. На просеке, размахивая руками. В долине, где я возвестил о ней петуху. В городе она бежала среди колоколен и куполов, и я, словно нищий на мраморных набережных, гнался за нею.
На верхней дороге, близ лавровой рощи, я ее окутал покровами вновь и на миг почувствовал ее огромное тело. Заря и ребенок упали к подножию рощи.
При пробужденье был полдень.
XXIII
Цветы
Со своей золотой ступеньки, - среди шелковистых шнурков, среди серых газовых тканей, зеленого бархата и хрустальных дисков, темнеющих, словно бронза на солнце, - я вижу, как наперстянка раскрылась на филигранном ковре серебра, зрачков и волос.