Ойкумена
Шрифт:
Осень?.. Осень?!
Лену забросило в ложбину, чьи высокие края перекрывали обзор, но даже беглого взгляда хватало, чтобы понять – толстый слой истлевшей листвы и жухлая трава, вьющая длинными жесткими витками, как колючая проволока – концу мая никак не соответствуют. Определенно, здесь была осень. Где бы это «здесь» ни располагалось.
– Боже… - пробормотала Лена, просто чтобы что-то сделать.
Самое простое объяснение напрашивалось само собой – некая сила взяла и переместила ее… куда-то. Фантастическим или волшебным образом. Поэтому «здесь» осень, солнце нечеловеческое, небо ненормальное.
Только
Так просто не бывает.
Не бывает…
На глаза сами собой навернулись слезы, к горлу подступил кислый ком. Лена почувствовала, как от сердца пошла волна горячей дрожи, а паника захлестывает разум, и без того малость помутненный. Пальцы неконтролируемо задрожали, сжимаясь, как птичьи лапки. Но дальний уголок сознания остался спокоен, холоден, расчетлив. Как штабной офицер, что единственный сохраняет спокойствие в хаосе поражения. И этот уголок шепнул голосом покойного Деда:
«Это истерика. Она тебя убьет.»
Лена опустилась на колени, точнее повалилась, больно ударившись даже сквозь прелый ковер. По наитию вцепилась зубами в рукав, глуша рвущийся из груди вопль, да так, что защемила кожу даже сквозь плотную джинсу. Вой животного ужаса глох в ткани, обжигая руку, и казался бесконечным. Но, в конце концов, запас воздуха в груди закончился, и девушка вдохнула, глубоко, всхлипывая и роняя слезы.
Полегчало. Самую малость, но полегчало. Правда теперь болело все, включая ушибленные колени, прикушенное предплечье и глаза, которые словно перекачали изнутри велосипедным насосом. Но, по крайней мере, желание выть в смертельной безнадежной тоске, разбивая голову о землю, потихоньку отползало, сворачиваясь, словно кольца смертоносной змеи.
Странное дело, но крик продолжался, биясь в уши, отзываясь в барабанных перепонках болезненной вибрацией. Лена мотнула головой. Провела по вискам непослушными, все еще дрожащими пальцами, но крик звучал в голове, не смолкая. А затем девушка поняла, что это не ее голос. Совсем недалеко кого-то били. Или, скорее всего, жестоко убивали.
Лена никогда не видела, как умирает человек. Даже Дед отошел в иной мир тихо, во сне. Но обостренные чувства, древние инстинкты подсказали – так страшно, безысходно может кричать лишь тот, кто видит воочию собственную смерть. Вопль оборвался. Быстро увял, растворившись в тяжелом воздухе, пропитанном страхом и неизвестностью. Теперь Елена различала и другие звуки, которые множились, будто лавина. То ли здесь не только солнце было неправильное, то ли … кто-то просто перестал соблюдать осторожность. Или еще какое-нибудь чудо случилось.
Стук, глухой, чавкающий, но одновременно с твердыми нотками. Память сразу подсказала – в кино так переступали лошади. Не на ходу, а переминаясь с ноги на ногу… или с копыта на копыто. Треск дерева, как будто что-то ломали, довольно старательно. Плач, негромкий и однотонный, как будто голодный и побитый щенок. Больше всего походило на детское рыдание.
Вот теперь Елене стало по-настоящему страшно. Искренне, до самых потаенных уголков души. Потому что дети так не рыдают. Не бывает в ребячьем голосе настолько безнадежной, тоскливой обреченности. И от того, что девушка не видела происходящего, воспринимая лишь на звук, все казалось еще более жутким.
Хотя не только на звук. Тяжелый запах плыл по
Откуда-то Елена поняла – это запах крови, пролитой изобильно и недавно.
«Тихо» - снова шепнуло подсознание голосом Деда.
«Лежи очень тихо»
Старик называл ее в детстве Мышкой. И словно маленькая мышь, Лена свернулась в подгнившей листве, жалея, что не может просто зарыться в землю, как настоящий полевой грызун.
А снаружи ударило, жестко, тяжко, будто колун врезался в колоду. После краткой паузы звякнуло, заскрипело, как будто ножом провели по большому точильному бруску. Стали слышны голоса. Близко, очень близко. Или не очень…
Елена только сейчас обратила внимание, насколько в округе тихо. Никакого шума, который обычно преследует человека везде, где бы он ни появился. Полная тишина, лишь ветерок изредка шуршит травинками. И от того каждый звук разносился далеко, скользя над серой землей.
– Far a bheil i? – требовательно спросил глубокий мужской голос.
Ответа девушка не расслышала, лишь тихое бормотание, перемежаемое заглушенными рыданиями. Словно кто-то быстро, торопливо отвечал, стараясь не сердить допрашивающего.
– Riadag, - сказал голос. Почти спокойно. Уверенно, но с легкой ноткой раздражения. Как будто человек ощутимо злился, но держал себя в руках.
– Riadag?! – повторил невидимый мужчина, громче и требовательнее.
Теперь ему отвечали на два голоса, другой мужчина и еще женщина, громче и надрывнее. А Лена не понимала ни слова. Так бывает, когда слушаешь запись песни на плохо знакомом языке – отдельные слоги и даже слова кажутся знакомыми, тем более, что фонетика была явно романо-германской. Но в понятную речь все никак не складывалось.
– Freagairt villain! – в разговор вступил новый участник. Этот тоже злился, но скрывать и сдерживать себя не собирался. Над серой травой разнеслись звуки ударов. Снова лязгнуло и жестко ударило, женщина зашлась в истерическом вое. Удивительно, но ей удалось при этом выдавить из себя достаточно длинную и почти внятную фразу:
– Chan eil fios agam, chan eil fhios air rud sam bith!
Допрашивающие помолчали.
– Tha i 'eil an so. Bha sinn ce`arr, - высказался еще один невидимка. Судя по тону, он поводил неприятный итог. Кажется даже с тяжелым вздохом.
– Far a bheil Riadag?
– произнес глубокий, сильный голос, но без особой надежды, просто исполняя условность. Это поняла Елена, поняли и те, к кому обратился мужчина. Закричали сразу на три или четыре голоса. Девушка скрутилась в клубок и зажала уши, обхватив голову. Помогло, она почти ничего не услышала. Только запах стал еще тяжелее. Еще насыщеннее. А в голове билось набатом слово, которое повторяли чаще всего.
«Riadag»
Отчего-то казалось, что в нем скрыт некий особенный смысл. Как будто смотришь через пластину льда – контуры предметов знакомы, но разглядеть их в точности не получается. Остается ждать, пока лед не истает, пластина не истончится.