Овраги
Шрифт:
— Здравствуй, Емельян, — сдержанно ответил Роман Гаврилович. — Опять вроде под градусами?
— А как же. Давай пять и не дави пальцы, будь добрый! Всем известно, что ты чемпион мира. — Емельян пытался затушевать свою провинность неловким панибратством. — Осерчал? А за что? Ну, шкалик с Шишовым выкушали… Хозяйка закусить деруны из картофельной кожуры подала. Скусно.
— Хороший же ты пример подаешь беспартийной массе.
— Чего духаришься? Выходит, верующим можно, а нам нельзя?
— Разве сегодня праздник?
— Позабыл?
— Так то вчера.
— Вчерась, если помнишь, ты меня в район погнал. А Клим Степаныч бутылку разве поставит? Ладно тебе скалиться. Два месяца не пил, еще два месяца не буду. Что у тебя с ногой?
— Чепуха. Вывих. Какой-то доброхот созоровал. Ступеньку с крыльца унес. А мне ни к чему. Вечерком вышел и ковырнулся. Пухнет, стерва.
— Вон они что делают, — Емельян сел за стол, покачал головой. — Гляди, Гаврилыч, ходи с оглядкой.
— Думаешь, снова Молотовы-Скрябины?
— А как же. Мне бы вчерась надо было заскочить, отчитаться. Да не захотел тебе нервы дергать. Ничего у меня в районе не вышло.
— Что значит — не вышло? А резолюция Орловского?
— Клим Степанович сказал, что, если бы даже окружком резолюцию спустил, он все одно ничего бы не дал. Поскольку у него ничего нет. Отказал начисто по всем пунктам. Семян не обещает ни меры. Велит не дожидать милостей, а снова пройтись по сусекам. А что толку? У колхозника, окромя мышей, ничего нету. Зимовалым зерном травятся… Скоро голодовать будем. Где Митька?
— Не знаю. Видать, в школе заночевал.
— Тогда слушай, — Емельян все-таки перешел на шепот. — В исполкоме говорят, будто по уезду листовка ходит. Агитируют против колхозов и против колхозных активистов. Призывают не выходить на работу. Я так считаю: ведут линию на срыв посевной. На машинке писано.
— Какой-нибудь городской прохвост сочинил, — подумав, сказал Роман Гаврилович. — Масса на машинке не пишет.
— Так и Клим Степанович считает. Ну, он ладно. Ему на всех собраниях дакают. А ты-то что? Думаешь, гдей-то там, за тридевять земель, отдельный вредитель затаился? Что вокруг тебя сплошняком поклонники Советской власти? Как бы не так! Отвори глаза пошире. Озлился мужик. Из веры вышел. Ладно еще, что тебе ногу своротили, а не голову…
— Ты, Емеля, не только красные праздники блюдешь, — усмехнулся Роман Гаврилович. — Ты вдобавок и паникер.
— Ладно обзывать-то. Надо дело делать. Мозгой шевелить и действовать. Зерно за трудодни обещал? Обещал. А обещал — давай.
— Чего я давать буду? — Роман Гаврилович было вскочил, скрючился от боли и снова опустился на скамью. — Я тебя к Климу Степанычу за зерном посылал. Где оно?
— Ссуды нет и не будет, считай, до осени. Худо нам с тобой, председатель. Надежда одна.
— Какая? — встрепенулся Роман Гаврилович.
— На мировую революцию.
— Вопрос серьезный, а ты дурака валяешь.
— А
— Ты меня куда толкаешь? На уголовщину? Ступай проспись. Опомнишься, будем решать.
— Я уже опомнился, товарищ председатель. У Шишовых погулял и опомнился. Там у них малец в подполе картошку считал. Осталось семнадцать клубней. Семнадцать клубней на всю семью до будущего урожая. Это когда бывало, что картошку на штуки меряли?
Пришла Катерина с узлом.
— Гостинец принесла? — поинтересовался Емельян.
— Гостинец, да не тебе. Как нога, Роман Гаврилович?
— Пухнет.
— Вот самогонцу добыла. Не знаю, поможет, не знаю, нет. — Она опустилась на колени и принялась разматывать больную ступню. — Вона как раздалась.
— Хорошо тому живется, у кого одна нога, — привычно шутнул Емельян. — Чем тряпки мочить, поднесла бы председателю граненый стаканчик.
— Потерпите, Роман Гаврилович, — хлопотала Катерина. — Угнали вот Федота Федотовича, а теперь маетесь. Он бы зараз залечил. А я лекарь не лучше Емельки.
— Шут с ней, с ногой, — перебил Роман Гаврилович. — Как считаете, Катерина, зерно в деревне есть?
— Какое у нас зерно. Еще со сретенья не проспались, а погляди, какой хлеб жуем. Кто что в тесто замешивает. Кто овес, кто картошку. И куда все подевалось? Ну мы ладно. А скотина за что страдает? Коровы с голодухи гудят, как пароходы.
— Мы виноваты, — сказал Емельян. — Надо энергичней в колхоз заманывать.
— Заманишь, а что толку? В Хороводах всех вплоть до курей записали. А жуют так же, как и мы, шкуру картофельную. — Катерина вздохнула. — Вот беда… И клопа нонешний год много.
— При чем тут клоп, — раздраженно перебил Роман Гаврилович. Он не терпел упаднического нытья и прочих буржуазных пережитков.
— А это у них примета такая, — засмеялся Емельян. — Прусак — к добру, клоп — к худу. Темное суеверие. Мне, к примеру, все одно. Меня клоп не берет.
— Брезгует, — сказала Катерина. — Хошь бы весна подошла. Щавелем разживемся, крапивкой… Вы-то сами ужинали? Где Митька?
— В школе ночует. Слышите, как ветер свистит?
— Почему в школе? — Катерина встревожилась. — Манька сказывала, домой пошел.
— С кем? — насторожился Роман Гаврилович.
— Один вроде… С Генькой что-то не поделил и пошел один.
— На большак? — спросил Емельян.
— Вроде через реку. Ну да. Через реку. Генька большаком пошел, а он через реку.
— Не может быть, — сказал Емельян. — Если бы через реку, давно бы тут был. Считаю, в школу вернулся. Спит там без задних ног… Эва, как в трубе скулит-то…
Замолчали. Прислушались.
— Раньше в такую погоду на колокольне звонили, — Катерина вздохнула. — А ныне загибайся кто хошь. Никому дела нету.