Овердрайв

Лысенко Сергей Сергеевич

— Ты чего, родный?

Не очень больно, скорее, непонятно, зачем все это. Я и так пойду с ним, потому что достало бегать, скрываться, бухать меня, черт побери, достало, а к мусорам не пойду. Бить-то зачем?

Под ребра уперся ствол.

Это очень неприятно.

— Ну? — говорю.

— Где пластик?

— Не при себе.

Не вру. Я не такой идиот, чтоб таскать пластик с собой.

— Не дури, — говорю, — ну выстрелишь ты, ну помру я. А пластик ты потом где возьмешь? Боженька

ниспошлет? Или сам будешь сочинять?

Говорить, когда рукой сжимают куртку так, что трудно дышать, чертовски неудобно. Все сегодня как-то по-дурацки складывается. Я знал, что за мной идут, и это был вопрос времени, когда мне начнут задавать неудобные вопросы, но я и представить не мог, как это будет просто. Буднично.

Страшно.

— Много говоришь.

Он ослабляет хватку. А потом, видя, что я готов сотрудничать, — а кто не готов-то, когда ствол ребра царапает? — отпускает и делает шаг назад.

— Только дернись…

— Да-да, — киваю, — ты в меня пальнешь, и мне будет плохо. Я не дурак.

Вопрос спорный. Да, мне двадцать четыре года, я недурен собой и достаточно умен, чтобы сделать пластик, на котором я сдаю всех и каждого, но достаточно глуп, чтобы об этом растрендеть.

Умная голова дураку досталась.

Так. Он более-менее успокоился. Сейчас левой рукой сбиваю ствол, ногой под колено. Он падает, я добавлю с локтя по затылку или ребром ладони в висок. Забрать пистолет и бежать. Денег хватит свалить в другой конец страны.

Ничего этого я не делаю. Проходят секунды.

— Идем, — упустив все удачные возможности, я киваю на деревянные двери подъезда, за которыми чернеет ночь. — Забирай что нужно, и мы расстанемся спокойно. Окей? Пластик в камере хранения.

Я так устал бояться, что мне почти не страшно.

Он все равно меня замочит.

Интересно, а он, — и они, те, кто его послали, — вообще знают, что пластик легко и просто копируется, а информация может вполне успешно лежать в междусети? Или я один у них был такой умный?

Какая нахрен разница.

Он все равно меня замочит. Я его сначала не узнал, а теперь вижу, вспомнил — это Солдат. Отбитый ветеран с дыркой в голове. Мы с ним выпивали, хорей пороли вместе, но это его не остановит, потому что у него есть пистолет, а у меня нет. Он хищник, а я жертва. Травоядное. Он мурчит, а я мычу.

— Шагай.

Шагаю, чувствуя, что черная глазница ствола смотрит мне в спину.

* * *

Сочин и говорит ему:

— Подкинь до Павлика, не обидим.

— Ну пацаны, это будет копеечку стоить.

— Будет тебе и копеечка, и рубль и все что ты хочешь. Мы че, ханыги? Ты кого во мне увидел?

Ну ему бы и отказаться, но рубль поманил. Пять косых не каждый

день предлагают. Народ непуганый был, нет бы подумать, — за что такие деньги-то суют? Явно же что-то не так. Хотя, я, например, об этом тогда не думал.

Сели. Я спереди, Сочин и Левчик сзади.

Из города не выехали, погнали к нам на микрорайон, — Левчик, оказывается, забыл барсетку. Голова эбонитовая.

Водитель, спросивший полчаса назад, куда, собственно, надо, теперь всем своим видом изображал великомученника. Было видно, что он задумался, — не придется ли всю ночь кататься за эти пять тысяч.

— Всё. Нахер Павлик. К Вадику поедем, — Левчик упал на сидение, засунул трубу в карман. — Ждет он нас.

— Да хоть куда. Сколько можно тут торчать…

Судя по голосу, Левчик совершенно искренне полагал, что людей, которых знает он, знают все, кто был в машине. Я, между прочим, Вадика не знал. А водитель обрадовался. Может, знал Вадика, а может не хотел больше знать всех, кто сейчас сидел у него в салоне. Но рад был сильно.

Поехали.

И тут Сочин и говорит.

— Слышь, командир, останови. Мутит че-то.

Ховер остановился. Сочин вышел. Я тоже дверь открыл, закурил.

— Ого. Командир, ты глянь, что с задним колесом.

Наверное, я все понял чуть раньше. Или так и не понял до конца, но сигарета у меня в руке почему-то задрожала. Я нервно выпустил дым, глядя в непролазную темноту, обложившую ховер. И не удивился, услышав удар и сдавленный крик сквозь стук включенной «аварийки», метрономом отсчитывающей секунды. Но вот честно, так до конца и не понял, что случилось.

Зато навсегда запомнил звук, когда человека бьют ножом.

Ни с чем не спутать.

— Левчик, Философ, помогите, — я не видел лица Сочина, но был уверен, что он ухмыляется. — Тут человеку плохо.

Левчик добивал водителя монтировкой. Я курил.

Курил, когда перепрошивал номера, и когда рыли яму.

Курил, когда гнали ховер на дачу Сочина.

И только там, после ста грамм, меня наконец-то бурно вырвало.

А потом прошло.

* * *

— Код.

А он большой шутник, оказывается.

— Ты уж прости, но код не скажу, — я говорю это твердо. Стараюсь объяснить, — я тебе его скажу, ты меня кладешь, а код не подходит. Не потому, что я совру, а ты что-то не так запомнишь. И что тогда, будешь вокзал подрывать ради пластика?

Тоскливо — вокруг ходят люди, которые понятия не имеют, что происходит. Заорать благим матом, броситься бежать в толпу на переходе, между ховеров проскочить и поминай как звали. Но он начнет стрелять и попадет еще в кого-то. Вон там девчонка с коляской. Не дай Бог.