Оула
Шрифт:
— Фу, щас «чичи» от хлорки вылезут…
— Ух ты, сколько здесь «жмуриков»!
— Ну-ка «Клещ», проверь, все ли здесь в очереди за «костюмами»?!
— А-а как?!
— А сделай им щекотно, вдруг какая су-ка оживет…. Ну, че ждешь?!
— Я че, я щас.… А крыс-то тут, крыс!..
Шаги приблизились. Крысы заметались, бросились врассыпную, чиркнув своими коготками и по ногам Оула. Тот весь напрягся, перестал дышать. Прошел и колотун.
— Во-о, а теперь «перышком»
Заволновалась, заколыхалась «поленница». Кто-то шел прямо по ней и, кряхтя, склонялся над каждым трупом.
— А твердые-то какие, будто мертвые!.. — раздался радостный мальчишеский голос прямо над Оула. — Не-ет, живое «седло» приятней на «перо» брать. Там оно само входит, словно твой «конец» в «копилку», а здесь как в «балан».
— Во «звенит», «копилку» вспоминает!.. Да ты, кроме «шоколадницы» ничего еще в жизни не видел…, — кто-то еще один включился в веселую перебранку.
— Какую «шоколадницу»?! Да он все еще с «дунькой кулаковой» знакомится!
Все дружно захохотали.
Необычно было слышать гогот над собой, нагловатый, с хлюпаньем и хрипами.
Вдруг резкая, острая боль ударила по всему телу. Оула не успел дернуться, как сверху на него давнул лежащий на нем труп. Отпустил.
— А не все твердые, — продолжал говорить тот, что шел по «поленнице». — Видимо, некоторые совсем недавно копыта отбросили.
Но его уже слушали невнимательно, что-то говорили, перебивая друг друга, повышая голоса, хохотали.
— Ладно, Клещ, слезай, хватит топтать «жмуриков»!
Начали дружно закуривать.
— Слушай, «Червонец», я что-то не понял, кого мы ищем?..
— А я знаю?! «Папа» послал к «политике», ищи, мол, немого, но базарит по чужому… Молодого, крепкого, с седой прядью…. Вот, пожалуй, и все. Серый его вычислил.
— А че ж Серый?.. Где он?
— В «отказ» пошел, в ШИЗО «чалится».
— Ну, во-от, а мы ищи.… Да, Червонец, а ты кого «на храпок» брал там наверху?
— Не-ет, это не то. Тот наверху уже в печали, хотя тоже базарит не по нашему…
— Вот видишь…
— Не-ет, я же сказал, что «Папа» ищет крепкого, который Слона замочил. А тот дохлый….
— Базар идет, он Сюжету все «едалы» выставил? Так, нет?
— А я слышал этот немой Круглому «перед» насовсем отстегнул, один зад остался!
— А зачем ему перед, если он задом работает… — Опять грянул хохот. — Теперь он точняк «Марухой» стал. Слона больше нет, выстраивайтесь в очередь, урки…
— Ладно, «бузу тереть», погнали по новой шмонать. Сегодня не найдем, завтра всю эту «политику» долбанную на рога поставим, из-под земли выроем, а поганку найдем.… Лично
— А не найдем?..
— А не найдем, «Папа» сам нам «крест» нарисует!
Шумно топая, толкаясь, они потянулись через проем обратно в барак.
— Эй, Сифон, ты че…?!
— Щас, отлить надо…
Оула опять затрясло. Бедро горело огнем. Он чувствовал, как всей ноге стало мокро и липко. Надо было, как следует прикрыться этим длинным трупом.… Да теперь уже поздно….
Больше не в силах выносить боль, холод и помутнение в голове, Оула стал выбираться из своей «могилы». Встал на ноги. Боль жгла, не давала полноценно стоять. Доковылял до угла. Боль усиливалась при наклонах, но он все же кое-как, корчась, натянул башмаки. Затем оторвал нагрудный карман от своей гимнастерки и, держа на ладони, помочился на него. Снял набухшие от крови штаны и как мог промыл рану.
Кровь остановилась. Зубы отплясывали, тело ходило ходуном. Оула и не пытался сдерживать себя, да и сил больше не было.
Запах крови взбудоражил крыс. Они метались в поисках «горяченького», кружились вокруг Оула, вставали лапками на его башмаки, тянули свои мордочки, шевеля усами. А он не мог даже шикнуть на них.
Время от времени хлопала дверь барака. За щелястой перегородкой в туалете кто-то журчал струйкой, сосредоточенно тужился, кряхтел, сплевывал, облегченно вздыхал…. Гул в самом бараке не прекращался, хотя заметно осмелел. Слышались гневные выкрики, призывы… Оула догадался, что бандиты ушли и можно возвращаться.
Медленно, прихрамывая, боясь, что рана откроется, Оула потянул на себя дверь.
Люди возмущенно галдели, ходили, что-то подбирая с пола, отбирали друг у друга, размахивали руками, крича, расползались по своим местам.
Ни на кого, не обращая внимания, превозмогая боль, Оула полез наверх, остро чувствуя неладное. Он сразу обратил внимание, что людей прямо под их нарами нет, а доски в черных, блестящих пятнах, на которые сверху продолжало капать.
Микко лежал, свернувшись калачиком, на боку. Руками он зажимал живот. Лицо было белое. Болезненные пятна исчезли, даже глаза стали суше.
— А-а, О-ула, — выдавил он из себя, — живой…!
— Ты, молчи, молчи, сейчас что-нибудь придумаем!
У Оула зашевелились волосы на затылке. Кто-то невидимый перехватил горло и сдавил его с такой силой, что стало темно. Невозможно было вздохнуть. Сердце рвалось наружу. Нога стала опять мокрой.
— Погоди, дружище, — заторопился Микко, — не мешай… — Он сделал паузу, прикрыл глаза. — Положи что-нибудь под голову…
Оула рванул с себя телогрейку…