Отверзи ми двери
Шрифт:
– Он был коммунистом!
– сказала Ира и с брезгливостью посмотрела на старика.
– А коммунист не человек?
– удивился старик.
– Тоже человек, а еще еврей ему и бриз делали...
– Иди, старик, ничего не получишь. Не нужно, сказано тебе?
– подошел ЖЭК.
– Ну не нужно, так не нужно, - пробормотал, отодвигаясь, старик, но когда каталка двинулась, пошел следом, бормоча что-то себе под нос.
По асфальту аллеи каталка шла легко, но как только они свернули вслед за Ирой на боковую дорожку, колеса сразу увязли, они с трудом вытащили их, чуть продвинулись, завязли
– Да отдайте вы подушку!
– услышал Лев Ильич голос все той же дамы в пенсне.
– Помогли бы лучше.
Лев Ильич поднял голову, смахнул с глаз пот: дама в пенсне взяла из рук ЖЭКа шелковую красную подушечку, на которой блеснула медаль. "Да, конечно, медаль!" Они еще выпили тогда с ним - "За победу в Отечественной войне", он ведь и на войне побывал меж двумя лагерями...
Они еще продвинулись и совсем встали. Дальше была лужа, Ира провалилась в нее по колено. Седой старик и старшая из сестер Рита с красной крышкой тоже стояли посреди лужи.
– Тут только на руках, - сказал ЖЭК, - транспорт не пройдет.
Они подняли гроб и пошли прямо по луже, не глядя под ноги - да уж на что было теперь глядеть.
Ира вдруг спохватилась, что надо было свернуть раньше, они двинулись в другую сторону, а потом, выбившись из сил, поставили гроб на ограду, поддерживая, чтоб не упал.
Все молчали, и казалось, этому не будет конца. Снег перестал, но тучи висели низко, вот-вот опять повалит, ветер петлял в памятниках, а Ира, отправившаяся искать могилу, куда-то пропала.
– Может, покурим, - спросил Лев Ильич парня лет тридцати в шляпе и заграничной хрустящей куртке, вроде бы, Ириного мужа.
ЖЭК глянул на него укоризненно.
– Не положено над покойником, уж дотащим...
– Сюда! Сюда!..
– услышали они Ирин голос. Она кричала, как в лесу, размахивала руками, показавшись далеко за поворотом дорожки, в стороне, противоположной той, куда они все время шли.
Они двинулись к ней.
Скоро и дорожка кончилась, теперь они тащили гроб, продираясь меж железных оград с черными, мокрыми памятниками, перед Львом Ильичем мелькали шестиконечные звезды, еврейские имена, хлюпающие красные носы его спутников...
– Стоп, - сказал ЖЭК, шагавший впереди.
– Дальше хода нет.
Они опять поставили качавшийся гроб на решетку. Надо было каким-то образом пролезть через две-три ограды. Ира оказалась там, впереди, горячо жестикулируя, она визгливо кричала, обращаясь к могильщикам: прямо перед ней картинно выставился ражий мужик в расстегнутой на волосатой груди рубахе, второй сидел на сваленном памятнике в лихо заломленной зимней шапке и курил, сплевывая в невидную отсюда яму, третий стоял в яме по грудь и весело глядел на разошедшуюся Иру.
– Вы только поглядите!
– пролезла к ним Ира.
– Мы ж обо всем договорились, а тут...
– она осеклась, взглянув на мать.
Лев Ильич, оставив гроб, протиснулся меж оградами к яме. Он увидел разбитую плиту с обломанной надписью. "Бабушка..." - мелькнуло у него. Веселый мужик стоял прямо в желтой жиже и, когда Лев Ильич подошел, лениво выбросил лопату жидкой глины - брызги ударили Льву Ильичу в лицо.
–
– Ну смотри, Лева, - клокочущим шепотом запричитала Ира, - договорились, что воды не будет, что глубоко, а тут...
– А тут и сделать ничего нельзя, смотрите сами какой грунт? Да погода. Это не летом помирать. Тут и за две сотни не станешь. Смысла нет, - вразумляюще сказал мужик в рубахе.
– Да вы не расстраивайтесь, - поднялся с памятника тот, что курил, - еще минут двадцать - все будет в ажуре.
– Он бодро спрыгнул в яму, погрузился по грудь в жижу и быстро, ловко начал выбрасывать глину.
Лев Ильич отошел к гробу.
– Что там, Левушка?
– спросила тетя Рая, подвигаясь к нему.
– Ира мне не разрешает вмешиваться, а ее всегда обманывают. Господи, уж и похоронить нельзя по-человечески...
– Сейчас, тетя Рая, - сказал Лев Ильич, вытирая платком лицо, - они еще не готовы. Чуть-чуть подождем.
ЖЭК подошел к нему и протянул сигареты.
– Чего уж, - сказал он, - раз непредвиденные обстоятельства.
У Льва Ильича дрожали замерзшие руки, спички тут же на ветру гасли. ЖЭК прикурил и протянул ему огонек в широких красных ладонях.
Вторая сестра Льва Ильича - Рита, невысокая толстушка, курносая и розовощекая, взяла мать под руку и вывела на дорожку. Ира продолжала возмущаться, теперь она обращалась к даме в пенсне. Остальные стояли молча. На мужиков, весело шлепавших глину, Лев Ильич старался и не смотреть. И тут он увидел давешнего старика-еврея. Он тихонько стоял возле самого гроба, поглядывая на всех печальными глазами.
"А ведь он здесь единственный, кто понимает смысл происходящего, - странно так подумал Лев Ильич.
– Не про то, как все это жалко, безобразно, а про что-то несравненно высшее..." И он так ясно почувствовал смерть, глядевшую ему прямо в глаза с тихого, только у него одного здесь безмятежного лица Яши. Все была такая чепуха рядом с этим - и грязь, которой они все были облеплены с ног до головы, и пьяные рожи удалых могильщиков, и возмущение дамы в пенсне, и Ирин гнев. Только вот тетя Рая с ее тихим горем как-то вписывалась в то, что здесь происходило на самом деле, да еще мокрые черные ветви деревьев, мокрая ворона, низко пролетевшая над ними, да тучи, готовые вот-вот прорваться снегом ли, дождем...
– Готово! Кто тут у вас главный?
– крикнул веселый мужичонка, тяжело вылезая из ямы в грязи по горло.
– А вы сомневались - сам бы полежал, да дел много!..
– Прощайтесь, - сказал второй, в шапке, и полез к гробу с молотком в руке.
Тетя Рая отчаянно заплакала, припав к Яше, все топтались вокруг, потом Рита мягко, но настойчиво оторвала ее. Сестры поцеловали отца в лысый сморщенный лоб.
Лев Ильич подошел вплоть, глянул на такое непривычно спокойное лицо Яши, неожиданно для себя широко перекрестился и поцеловал его. Он еще не успел распрямиться, как кровь бросилась ему в лицо, пот залил глаза: "Что это, успел подумать Лев Ильич, - страх, неловкость за, уж конечно, показавшийся всем явно нелепым жест, желание выделиться?.." "Какой же может быть жест перед открытым гробом!" - крикнуло что-то в нем.