Отверзи ми двери
Шрифт:
"За что это мне, Господи?" - услышал он в себе когда-то шевельнувшуюся в нем, не додуманную мысль. Велика ль заслуга, что нет у него ничего, разве это сам он хоть от чего-то отказался? Это Господь так его любит, за что, почему, ну чего он стоит!
– что Сам все у него забрал, где-то далеко остались и дом, и постылая работа, и друзья, и женщина, которую вздумал спасать... Вот если б сам, своей волей избрал эту подаренную ему свободу, сам бы распростился со своей жалкой жизнью... Но на это у него не хватило бы сил, а значит, и это Господь за него решил... Но он
Он подумал, что всего три недели назад - нет, две недели, нет, как же, сегодня четверг... "Четверг!" - прошептал он про себя.
Значит... восемнадцать дней назад, тогда в поезде он, еще не сказав, понял в себе, услышал сердцевину, зернышко, луковку, а все эти дни одну за одной снимал с себя шелуху, добираясь до нее. Добрался ли? Нет, конечно, но все ближе, ближе, и какое это счастье было то осознавать, чувствовать биение, теплоту ожившего сердца, зная, что оно непременно будет нужно кому-то, что все мы кому-то еще нужны...
Он поднимался по переулочку, поглядывая вверх на выраставшую над ним белую, приземистую башню. Ее венчали купола, крест горел в голубевшем сквозь дым небе, башня занимала всю вершину бывшего здесь когда-то холма, вросла в него прочно - века уже стояла - не сдвинешь. На паперти никого не было. Он стянул кепку, шагнул в притвор. Две старушонки забормотали, увидев его, он выгреб из кармана мелочь, перекрестился и ступил в церковь.
Он поразился малолюдству: старухи стояли, как выстроенные, на равном расстоянии одна от другой, вдоль стен, парами, образуя правильную геометрическую фигуру... "Как кристалл" - радостно подумал Лев Ильич: старухи обозначили вершины, точки пересечения, он ступал по одной из граней, а все вместе это и называлось чудом гармонии.
Прямо перед собой он увидел Царские врата, наглухо, как крепом, затянутые черным воздухом, шагнул вправо к конторке, попросил свечу, не заметив, как глянула на него прислужница, и медленно пошел по проходу, меж старухами, прямо к Царским вратам. "Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое, - слышал он чистый речитатив, один голос, хора же вовсе не было.
– Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя, яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну..."
Он прошел прямо к Распятию, затеплил свечечку, прилепил ее рядом с другой, трепетавшей живым огоньком, перекрестился, отступил на несколько шагов и стал прямо против Царских врат меж двумя старухами.
Тихий восторг задрожал в его душе. Как это поизошло - он сделал всего лишь несколько шагов, переступил порог, его одна лишь стена отделяет от города, живущего совсем другой, безумной жизнью, а тут...
"Жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушено и смиренно Бог не
Он увидел священника. Тот вышел из боковой двери - старенький, шаркающий, в темном облачении, с белой бородой, стал у Царских врат, глянул перед собой, ткнулся глазами в Льва Ильича, стоявшего против.
– Господи и Владыко живота моего, - сказал он глухим, проникшим Льва Ильича голосом, отчего у того мороз пробежал по спине, - дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми...
Он повалился на колени, приложившись лбом, потом с трудом начал подниматься с колен.
Лев Ильич увидел боковым зрением, что и старухи рядом бухнулись оземь, торопливо стал на колени, ощутил лбом прохладу камня и, уже поднимаясь, услышал:
– Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.
Теперь Лев Ильич успел, вместе с ним упал на колени и поклонился с восторгом.
– Ей, Господи, Царю, - произнес священник, поднявшись, - даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь.
Лев Ильич еще раз упал на колени вслед за священником, одновременно со старухами - они были теперь вместе, он знал, что они повторяют те же Слова, что и он, - он молился!
И тут он снова вздрогнул от неожиданности - от тишины, внезапно объявшей храм. До того кто-то шелестел, бормотал, на клиросе читали молитвы, кто-то за спиной двигался - а здесь ничего, мертвая тишина упала, и в ней увидел Лев Ильич священника, крестившегося и кланявшегося поясно, по-стариковски, с трудом распрямляясь. И старухи рядом, как крыльями черными взмахивали, кланяясь и распрямляясь.
У Льва Ильича уже кружилась голова, но он так счастлив был этим неведомым ему ощущением того, что он не один, вместе - ощущение Церкви его посетило и сотрясло всего.
Священник последний раз выпрямился и твердо взглянул перед собой, прямо в глаза Льву Ильичу.
– Господи и Владыко живота моего, - сказал он тихо, - дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь.
Он еще раз упал на колени, Лев Ильич за ним; священник поднялся и перекрестившись ушел в те же боковые двери.
Льву Ильичу показалось, что он весь как бы насквозь высветлился, очистился, голова плыла - о, ему было за кого молиться и кого поминать, за кого умолять Спасителя, раньше всего понимая свою вину перед всеми.
"Блажени нищие духом, яко тех есть Царство Небесное..." - услышал он четкий, быстрый речитатив.
Старуха рядом пала на колени, крестясь, он следом за ней, и тут с легким треском, как разодрался креп - отошел черный воздух и поток голубого просвеченного солнцем света хлынул в храм сквозь радужные резные Царские врата.