Отверзи ми двери

Светов Феликс

– Помню, - действительно вспомнил их разговор Лев Ильич.

– А он примерно ваш ровесник и вообще что-то есть общее, в смысле искренности, но... полнейшая непробиваемость. Он, понимаете, хотя и не бессмысленный атеист, но из тех, кто, как говорят, признают существование материи, но совершенно не знают, материальна ли сама материя.

– Ну и какую роль вы мне отводите?

– Поговорите с ним! Это страшно важно, потому что если сдвинуть такого человека, то могут быть невероятные последствия.

– Ну а... имеет смысл торопить эти последствия?

– Я не шучу, Лев Ильич, я бы вас иначе не разыскивал и не дожидался так долго.

– Простите меня, я и правда подумал, что вы не меня

дожидались, а с Танечкой кокетничали - зачем вам белые мыши так уж сдались?

– Да оставьте вы меня, Лев Ильич, в покое, что это с вами?.. Я вчера нарочно зеркало разбил.

– Как зеркало?
– вздрогнул Лев Ильич.

– А так. Решил доказать себе самому бессмысленность языческих суеверий.

– Доказали?
– тихонько спросила Таня.

– Чушь какая-то!
– расхохотался Лев Ильич, но тут же оборвал смех, такая неловкость, боль и печаль его охватили - он-то молчал бы!

– Почему же чушь?
– уже всерьез обиделся Федя.
– Я так полагаю, что в принципе следует не только декларировать, но и на себе проверять.

– А зеркала не жалко?
– улыбнулась Таня.

– Как обидно бывает, - поднял на нее глаза Федя, - стоит человеку сказать что-нибудь искреннее, ну то, что не принято обычно говорить, потому что люди стесняются своих чувств, про себя таят, так уж обязательно тебя за это обсмеют. Даже странно, будто ложь и лицемерие для человека куда ближе и привычней. Неужели так оно и есть, ну не в обычной жизни, тут понятно, но и в природе человека?

– Не знаю про природу, - сказал Лев Ильич, - но в жизни так именно и есть. Да и в природе человека. Это только Руссо и марксизм утверждают, что человек создание совершенное, а мол, условия все у него плохие. В чем бы тогда был смысл грехопадения, если б человеческая природа не сокрушилась?

Федя встрепенулся, как боевой конь.

– Ага! Значит в принципе, в принципе - человек совершенен, ну если б не было... грехопадения?

"Где он слышал это словечко 'в принципе'?.. Володя!" - вспомнил Лев Ильич. Да, конечно Володя - заядлый сионист! А ведь похожи, вот они молодые, не нам чета...

– В принципе, - сказал он, - человек создан по образу и подобию Божьему. Так что сомнения в его совершенстве быть не может. Это в принципе. Но нам с вами приходится довольствоваться тем, что есть, тем более, сами мы уж так далеки от того подобия. В связи с этим я и думаю, что едва ли способен разговаривать с человеком, которого вы столь превосходно аттестуете.

– Почему? Я ему рассказал про вас и что с вами познакомлю...

– Скажите, Федя, ну что я смогу рассказать хорошему, доброму, как вы говорите, мужественному человеку о Христе? О том, абсолютно ли материя материальна - так он сам в этом сомневается? приведу доказательства бытия Божия? Он их не хуже моего знает. У каждого только свой путь. Как рассказать о том, что я чувствую сердцем, как это перевести в слова, когда каждое мое слово ложь? Вы только что очень хорошо сказали: стоит произнести искреннее признание, как непременно обсмеют. Вот мы и лжем на каждом шагу, это уж точно стало нашей природой. Да что за примерами ходить, я вот, здесь, сейчас, сколько раз солгал? Два, три? И то, что узнал вас сразу, а сам позабыл про вас, и то, что о Тане беспокоился, а сам за деньгами прибежал - деньги мне нужны позарез. А зачем? Зачем они мне, когда уже вечер, поздно, а завтра у нас зарплата? Затем, что я и сейчас лгу, хотя знаю точно, что сделаю сегодня то, что не только нельзя делать, но чего я и не хочу... Да и тут солгал, вот-вот в каждом слове! Что не хочу, солгал, - не хотел бы, не бежал сюда сломя голову...

– Лев Ильич, милый, ну что с вами?
– Таня прижала руки к груди.
– Ну какие деньги, вы о чем?

– О чем?..

А действительно "о

чем" он? О чем он все это время думал, когда шел с отцом Кириллом по бульварам, когда потрясенно слушал его на скамейке, когда луну над собой увидел и путь под ней, которым ему теперь предстояло идти?.. Неужто он слушать-то слушал, но в нем все это время тот голос звучал: "Значит, придешь?.."

– Знаете что, - сказал он, - у меня сегодня так вышло, я ничего с утра не ел - чашку кофе выпил в одном хорошем месте, не к ночи будь помянуто. Может, мы что-нибудь такое сообразим?

– Давайте чай, у меня баранки есть!
– обрадовалась Таня.

– Да ну, какой чай-баранки! Вы сидите, я мигом... Дверь не буду закрывать!..
– крикнул он уже из коридора.

Он только не понимал, почему он оттягивает, если уж знал, твердо знал, с того самого мгновения, как услышал ее голос в трубке, да нет - какой там голос!
– он раньше знал, и даже не когда Маша давала ему телефон, а как только Игорь сказал, что кто-то его разыскивает. Вот с того самого момента он все знал, как это с ним будет... "Из трусости, из лицемерия перед самим собой потому и тянул?.."

Портфель он забыл в редакции, по дороге у него все валилось из рук, он открыл дверь ногой: Таня уже убрала машинку, чайник стоял на столе, стаканы, баранки... Он вывалил на стол две банки рыбных консервов, копченую треску, яблоки, хлеб, вытащил из кармана бутылку водки.

– А это для тебя, - и он положил перед Таней кулек с трюфелями.
– Страшное дело, как проголодался.

Они выдвинули столик на середину комнаты, сидели под яркой лампой, Лев Ильич давно не был таким возбужденным, почему-то все время острил, сам же над своими остротами смеялся, так что Федя несколько раз на него удивленно взглядывал.

– Сидим?
– поднял стаканы Лев Ильич.
– Я хочу странный тост произнести, серьезный. Не за женщину, сидящую среди нас, хотя это б и следовало - не только в традиции, но и по делу. Эх, Федя, рассказать бы вам, что мне открылось в Тане, какая душа из этих современных глаз глядит, ежели туда посмотреть. Да не так, как мы женщине в глаза смотрим, а как на человека положено глядеть - как мы на икону смотрим, потому как ведь человек есть храм Божий... Только где уж нам вынести такой подвиг? Это однажды, если и удастся за всю жизнь, то и будешь потом - да не гордиться, а раскаиваться в той собственной высоте. Человек редко гордится своей высотой... То есть, я несколько зарапортовался, какая она высота, если ты ею гордишься - это уж непременно низость? Я про другое, в том и низость человека - сделает он что-нибудь человеческое и тут же пожалеет: зачем, дескать, лучше б я скотиной остался... Они оба непонимающе смотрели на него.

– Я о другом хотел вам сказать, - перебил он себя.
– Помните, Федя, разговор у отца Кирилла, который вы затеяли? А я помню, так что не то чтоб я все позабыл. Я вас хорошо запомнил, вечный, проклятый, карамазовский вопрос, на чем русские мальчики себя потеряли, а теперь, через сто лет, на нем снова себя нашли. Как бы, однако, снова не потерять? Это какой-то круг получается нелепый: сначала вопрос, чистота и горение, потом подвиг и жертвенность, потом награда за чистоту, потом эту награду на рынок, проценты с нее, самому незаметно, а она уж не чистота вовсе, а пакость, кровью пропитанная, а чужая кровь непременно со своей смешается, такая идет мясорубка - и не вспомнишь, с чего началось! По лагерям не найдешь могилки - и все там вместе - и чистота, и спекуляция, и марадеры, и насильники. И это в каждом - и то, и другое, и третье... И что, скажут, может на этой земле - не паханной, только кровью политой, - вырасти? А выросло! И вот снова мальчики - те же самые вопросы задают себе...
– теперь он недоуменно посмотрел на них.