Отшельник
Шрифт:
Фёдор хихикнул, представив намотанные на кусты кишки воровских людишек, и спрыгнул в яму. Замечательную лопатку из дивного железа, способную срубить молодую берёзку толщиной в руку, он тоже прихватил у боярина Ивана. Зачем беспамятному лопата? Она ему без надобности.
— Эй, холоп, поди сюда! — резкий окрик хлестнул забывшего об осторожности любимовского ополченца. — Вылезай, пёсья морда!
На краю ямины десятка два верховых на дорогих даже на вид конях. Смотрят недобро, одеты на литвинский или польский манер, у некоторых доспех со следами недавней
— Вылезай, не то стрелой достану! — прорычал вершник в собольей шапке с обвисшими от дождя перьями.
А лука у него и нет. Да если бы и был, то тетива мокрая сильно стрелу не пошлёт. Вот сулицу, что в руке держит, этот сучонок бросить может. И не убежать никуда из проклятущей ямины.
— Не убивайте, люди добрые! — закричал Фёдор. — Кузнец я тутошний! Земля вот провалилась, да и решил руды поискать.
И только потом осознал, что сказал глупость. Небось обломки возов да дохлые волы по всей округе разбросаны, какой там провал.
— Кузнец, говоришь? — прищурился вершник.
Не поверил. Да и кто поверит, если на нём добрая одёжа из заморского пятнистого сукна, а на голове крашеный в зелёный цвет заморский же шелом? И сапоги чёрные с голенищем почти под колено. А следы… следы рубчатые, будто не человек прошёл, а неведомые существа потоптались.
— Истину говорю, боярин!
Молчаливый доселе всадник в полном немецком доспехе с вмятиной на груди от топора или меча, досадливо поморщился:
— Пан Миколай, объясни быдлу, как следует обращаться к избранному королю польскому и Великому Князю Литовскому.
Тот, которого назвали паном Миколаем, многозначительно ухмыльнулся:
— Эй, холоп, так ты сам вылезешь, или тебя доставать придётся?
Фёдор понял, что живым его не оставят. Казимир Литовский не отличается добрым нравом и христианским милосердием, а тут, судя по всему, он потерпел поражение у стен Москвы и бежит. Зачем ему оставлять живых видоков?
— Сам вылезу, боярин!
А жить-то хочется! По сути дела, только и начал жить хорошо, когда под руку беловодского князя перешёл. В первый раз настоящие сапоги обул вместо поршней или лаптей, да перестал опасаться татарских набегов. Детей досыта накормил. Мясо, опять же, в каждый скоромный день, не токмо по великим двунадесятым праздникам. Да, жить очень хочется…
Фёдор выбрался из ямы, и тут же удар плёткой по лицу бросил его на колени. Всадники закружили, норовя наехать конём, но умные животины пока что жалели человека и проходили близко, не наступая копытами.
— Кланяйся крулю польскому, смерд!
— Не бейте! — отчаянно закричал Фёдор, размазывая по лицу слёзы и кровь. — Я верный раб короля и Великого Князя, в чём крест целую!
— Крест? — засмеялся пан Миколай. — Сапоги целуй Его Величеству, может и помилует. Пойдёшь в шуты, холоп?
— Пойду, — с готовностью подтвердил
— Народишко меня любит, — самодовольно заявил тот, и освободил от стремени заляпанный грязью сапог. — Вылижешь дочиста, будет тебе моя милость.
— Вылижу, батюша, не сумлевайся! — Фёдор левой рукой ухватил ногу Казимира, правой полез за пазуху и улыбнулся. — А готов ли ты сатане сраку вылизывать, козолуп ты содомский?
Великий Князь Литовский опешил, услышав поносные речи, и застыл в удивлении. А больше сделать ничего не успел — взрыв гранаты и шестисот граммов тротила стёр с лица изумлённое выражение. Стёр вместе с лицом да и с самой головой…
Фёдор-первый не успел совсем чуть-чуть, хотя и торопился. Но пока боярина маковым отваром напоил, пока осторожничал, не желая спугнуть неизвестно что задумавшего младшего товарища… Ведь зачем-то тот спёр из шалаша тротиловые шашки? В предательство, конечно, не верилось, но проследить нужно было обязательно. Мало ли как оно повернётся?
А оно вон как повернулось…
Взрыв разметал ближайших к Фёдору-младшему вершников, и старший не раздумывая засадил в уцелевших несколько очередей. Целил по коням, по ним с двадцати шагов точно не промахнёшься, а пеший да оглушённый падением уже не опасен.
— Вот я вам ужо! — пустой магазин упал на землю и щёлкнул полный, вставая на место. — Куды поскакал, бляжий сын?
Дальше палил короткими, сшибая с коней уцелевших всадников. Да и оставалось их всего пятеро.
Вроде все закончились?
— Ну как же ты так, Федьша? — Фёдор-старший достал из ножен на поясе штык-нож. — И что я теперь твоей Фроська скажу?
Он подошёл ближе и огляделся. Слева кто-то застонал, пытаясь выбраться из-под придавившей ногу конской туши, и ополченец ударил подранка штыком в лицо. В брюхо бы надёжнее, да лежит неудобно.
— Жри железо, курва!
Услышав знакомое слово, какой-то поляк, что ясно по выговору, заорал:
— Я сдаюсь, пан! За меня дадут большой выкуп!
— Не брешешь? — заинтересовался ополченец. — Да и много ли за тебя дадут?
— Мой отец богат, он краковский каштелян.
— А на обмен?
— У пана в плену кто-то из родственников? Могу дать честное слово, что после моего возвращения в Краков будет отпущен на свободу любой указанный вами человек.
— Стало быть, на любого можно?
— То так есть, пан. Клянусь честью.
— Ага, — кивнул Фёдор-старший. — Тогда похлопочи на том свете, чтобы Федьку вернули. Хоть и дальний, но родственник.
Поляк хотел что-то ответить, но смог только булькнуть перерезанным горлом. А любимовский ополченец плюнул на дёргающееся тело, ещё не поверившее в свою смерть, и поднял с земли покорёженную взрывом лопатку. Товарища нужно похоронить по-человечески, а эти… ну так дикому зверью тоже жрать хочется. Брони вот снять, дабы волки железом не подавились. Всё же божьи твари, волков жалко.