Отщепенцы Перна
Шрифт:
В это время, примерно за десять Оборотов до начала нового, Девятого Прохождения, и начинается наша история про отверженных Перна…
ПРЕЛЮДИЯ
В конце Восьмого Интервала лорд Фэкс, владетель Плоскогорья, северо-западной территории обитаемого материка Перна, приступил к вооруженной экспансии в соседние районы. Он был жесток и честолюбив, и в скором времени под его властью оказалась значительная часть западных провинций. Имя этого могущественного человека, единственного лорда за всю историю Перна, проводившего открытую политику завоеваний, станет
Тем временем в горах Лемоса, в восточном Перне, происходили иные события.
*** – Он снова приехал, – сказала женщина, выглядывая из прорубленного в стене узкого окна; грохот копыт по булыжнику доносился уже от загона для скота. – Говорила тебе, он вернется. Ну, теперь погляди сам… в ее голосе звучал страх с ноткой какого-то болезненного скрытого торжества.
Сидевший у стола неряшливый человек бросил на нее презрительный взгляд. Желудок его был полон, хотя каждый проглоченный кусок он сопровождал мрачным ворчаньем. Конечно, каша – не то блюдо, которое может придать сил мужчине; покончив с ней, он твердо решил, что немедленно отправится на рыбалку.
Металлическая дверь распахнулась под сильным толчком и, прежде чем холдер вскочил на ноги, небольшой зал наполнился людьми с короткими мечами на перевязях. Вскрикнув от страха, женщина скорчилась у углу, у внутренней стены, судорожно прижимая к груди скомканный передник.
– Феллек, убирайся вон! – тон лорда Геденейса был холоден и резок.
Он стоял, засунув ладони под широкий кожаный пояс; тяжелый плащ топорщился на плечах, отчего фигура лемосского владетеля казалась массивней и шире.
– Вон? Вон, лорд Геденейс? – Феллек заикался, ноги еле держали его. – Я и сам собрался идти вон… надо наловить рыбы на ужин… – голос его напоминал скулеж побитой собаки. – Который день мы сидим на каше из вареного зерна…
– Твое пропитание – больше не моя проблема, – заявил лорд, окидывая взглядом жалкую обстановку сырого и грязного помещения; ноздри его дрогнули, уловив застарелый смрад запустения. – Ты четырежды не выплатил десятину – несмотря на великодушие моего управляющего. А ведь он дал тебе племенной скот и, когда сгнило твое зерно, не поскупился с семенами… Где теперь все это? В твоем ненасытном брюхе? Хватит! Вон, я сказал! Собирайте вещи и выметайтесь! Феллек был ошеломлен.
– Уходить?
Дрогнувший голос женщины повторил, словно эхо:
– Уходить?
– Да! – Лорд Геденейс отступил, сделав рукой жест в сторону распахнутой двери. – У вас есть ровно полчаса на сборы, а затем… – губы повелителя Лемоса презрительно искривились, когда он вновь оглядел запущенное жилище, – убирайтесь!
– Но куда же мы пойдем, господин? – с отчаянием воскликнула женщина, лихорадочно собирая кухонную утварь. Один из котелков выпал из ее дрожащих рук и со звоном покатился по полу.
– Куда хотите, – лорд повернулся на каблуке, отшвырнул ногой крышку котла, и вышел, жестом велев управляющему проследить за выселением. Раздался дробный топот копыт, и лорд Геденейс уехал.
– Но мы всегда жили под рукой Лемоса, – захныкал Феллек, скорчив жалобную мину.
– Это не значит, что Лемос готов вечно вас кормить, – бесстрастно заявил управляющий. –
Громко всхлипывая, женщина заткнула уши, чтобы не слышать этот неумолимый приговор; собранная в передник посуда с грохотом рухнула на каменный пол. Феллек ударил жену, прорычав:
– Тащи мешки, дура! Сворачивай постель! Да пошевеливайся!
Выселение завершилось вовремя; Феллек с женой, шатаясь под тяжестью ноши, двинулись вниз по узкой дороге, прочь от холда. У поворота Феллек обернулся, бросив взгляд на место, где прожил немало Оборотов. Он увидел, что у хлева – его бывшего хлева, давно опустевшего, – стоит чужая повозка; в ней – женщина с младенцем на руках, рядом, на сиденье – старший ребенок. Он увидел аккуратно упакованные вещи, сильных тягловых скакунов, запряженных в постромки, крошечное стадо из трех голов молочного скота – животные были чистыми, ухоженными. Феллек выругался – грубо, яростно; потом толкнул семенившую впереди жену.
Шепотом он поклялся отомстить лорду Геденейсу – и всем остальным обитателям холда Лемос – за свое унижение. Они еще пожалеют! Он заставит их пожалеть – всех и каждого!
Владения Фэкса росли с каждым Оборотом; силой меча или с помощью выгодного брака он присоединил к Плоскогорью холды Кром, Набол, Кеог, Бален, Излучину. Наконец, настал черед древнего, богатого и процветающего Руата. Устрашенные владетели Тиллека, Болла и Форта, призвав к оружию всех крепких мужчин, готовились к обороне. На скалистых вершинах были сложены груды горючего камня для сигнальных костров, и быстроногие гонцы дежурили у каждого перевала, чтобы вовремя доставить весть о вторжении захватчиков. Постепенно все более и более отдаленные холды узнавали о нависшей над ними угрозе…
Грохот копыт, отраженный стенами ущелья, по дну которого вилась дорога, всегда предупреждал Доуэла о гостях.
– Скачет гонец, Барла! – крикнул он жене, отложив рубанок. Машинально поглаживая деревянный брусок, которому предстояло стать ножкой парадном кресла лорда Кэйла из Руата, Доуэл прислушивался к звукам, доносившимся с нижней дороги. Затем он недоуменно нахмурил брови – к его маленькому горному холду поднималась целая группа всадников – и быстро! Пожав плечами, Доуэл посмотрел на жену. Посетители из долины Руата бывали у них нечасто, а Барла любила гостей; и, хотя она не жаловалась, Доуэл иногда чувствовал себя виноватым из-за того, что увез ее в эту горную глушь.
– У меня есть свежий хлеб и ягоды, – Барла шагнула к коридорчику, что вел в кухню. Доуэл молча кивнул и направился к выходу. Наконец-то у них появилось достойное жилище, просторное и удобное – три зала, выбитых в скале на первом уровне, и пять комнат поменьше – на втором. Мастера из Руата вырубили и отличный хлев для его бегунов и двух тяжеловозов – с помощью этой запряжки он возил бревна из леса. Пришельцы – человек десять, – резко осадили своих скакунов на площадке перед дверьми холда. Один взгляд на их потные злые физиономии – и Барла инстинктивно спряталась за спиной мужа, от всей души желая, чтобы ее собственное лицо в этот миг оказалось перепачканным мукой или сажей.