Отрок Часть 7

Красницкий Евгений

– Молчи!
– Никифор схватил Мишку за плечо и настороженно оглянулся на дверь.
– Ты что задумал, парень? Ты во что меня втравливаешь?

– Ни во что я тебя не втравливаю. Это - мысли князей, постоянно думающих только о том, чтобы кого-то со стола спихнуть, да о том, как бы их не спихнули. Твое же дело, обставить все так, чтобы у них такой мысли никогда не возникло. Так что, о гордыне забудь. Никто и никогда не должен узнать о том, что это все принадлежит тебе. Лучше всего, если эти Гостиные дворы будут построены, как бы вскладчину, местными людьми. Собрались двадцать человек в купеческое товарищество и

построили Гостиный двор. А о двадцати купчих на их доли не знает никто, кроме тебя. Управляет Гостиным двором тиун, тобой назначенный, стража и командир ее у меня в Воинской школе выучены. Поди, догадайся: что к чему.

Князьям же ты страшен будешь не воинской силой, хотя и она, в иных случаях, лишней не бывает, а совсем другим. Тем, о чем они не догадаются, пока жареный петух в жопу не клюнет. По тому, на какие товары спрос растет, а на какие падает, ты о любом княжестве самое тайное вызнать сможешь: готовятся ли к войне или хотят мира, доволен ли народ или бунтовать собирается, в силе князь или им бояре вертят и прочее, и прочее. А отсутствием или переизбытком тех или иных товаров, ты любого князя по струнке ходить заставишь, он же даже и знать не будет, кто его за горло держит. Понимаешь меня?

– Змей… змей эдемский.

– Я уже говорил, что яблоками не торгую, а кличут меня Лисом, а иногда Бешеным Лисом. Слушай, дядюшка, мою сказку дальше. Сказал я тебе главное, а теперь скажу наиглавнейшее. Или не хочешь?

Вот теперь с Никифора слезла, наконец, маска добродушия и простоватости. Перед Мишкой сидел викинг, напружинившийся перед абордажной схваткой. Но викинг необычный - образованный, приобщившийся к византийской культуре, пообтершийся при княжеских дворах, и епископских подворьях, не чуждый понимания прекрасного и знающий цену всему, а не только морю, железу и военной добыче.

–Хочу или не хочу?

Никифор распахнул дверь и выглянул наружу. Ладья медленно поднималась против течения, шестеро гребцов, с привычной слаженностью двигали веслами, еще шестеро развалились прямо на тюках с грузом, отдыхая перед своей сменой. Рядом с клетушкой, в которой беседовали дядя с племянником, находился только кормщик, но и он стоял достаточно далеко, чтобы слышать разговор. Никифор закрыл дверь и снова повторил:

– Хочу или не хочу?
– Выдержал паузу и выдал, пристально глядя Мишке в глаза: - Если хочу, то покойники сидят на веслах, а если не хочу, то покойник сидит напротив меня. Но сначала мне надо знать: чего хочешь ты… Лис.

Это был приговор, Мишка ни на секунду в этом не усомнился - с такими глазами убивают. Не по злобе или из корысти, а потому, что так надо. Как говорят герои американских боевиков: "Ничего личного". А еще они говорят: "Ты оказался не в то время и не в том месте". Если бы Никифор знал, насколько точно второе выражение описывает ситуацию!

– Ну! Я жду. Что нужно тебе, или с чьих слов ты поешь? И не вздумай врать!

А вот последняя фраза была лишней! Наваждение сразу пропало, и стало ясно: Никифор все решил еще выглядывая наружу, а личное, все-таки, было! Дядюшка отыгрывался за менторский тон, который позволил себе в отношении старшего мужчины племянник. Всего несколько лишних слов, чуть-чуть неверный тон, и мурашки со спины сбежали не попрощавшись, а сверлящий взгляд стал вполне переносимым.

"Не будешь ты убивать сына любимой сестры,

онкл Ник. Зацепил я тебя, и теперь ты пытаешься давить, чтобы пацан не слишком много о себе воображал. А вот, фиг Вам, почтенный негоциант из города Турова! Экипаж, конечно жаль, ты их грохнешь, на всякий случай. Слава Богу, что Ходока с нами нет, Роська бы не пережил. Мужиков я спасти не могу, остается только надавать по сусалам этому викингу гребанному. Еще посмотрим, кто о себе больше воображает".

– Дурака-то из себя не строй, дядюшка.

– Что? Сопляк, да как ты…

– Смею, Никифор Палыч, смею.
– Мишка попытался высвободить из кулака Никифора рубаху, но купец держал его за грудки крепко.
– Будет тебе юродствовать. Глупо выглядишь. Так же, как если бы я тебя зарезать пригрозил.
– Мишка слегка кольнул Никифора кончиком кинжала под локоть и тут же кольнул вторым кинжалом подмышку.
– Но не грожу же.

По идее, Никифор должен был выругаться и отпустить, но идея идеей, а жизнь жизнью. Из глаз у Мишки брызнули искры, да и как им было не брызнуть, если здоровенный купчина, пусть даже и левой рукой, засадил ему в лоб оловянным кубком? Мишка приложился затылком к стенке, но она была плетеной из луба, падать с ящика, на котором он сидел, Мишке тоже было некуда, так что, через некоторое время племянник снова, вполне ясным взором, взглянул на дядьку, рассматривавшего прорезанный мишкиным клинком рукав.

– Ну, мелкота, вспомнил себя, или еще попотчевать?
– Никифор не выглядел обозленным, скорее, раздосадованным.
– Ишь, железом он в меня тыкать будет!

"Облом, сэр, много на себя взяли. Но с Лукой-то, в аналогичных обстоятельствах получилось? Иллюзии, сэр Майкл, лейтенант Лука вполне профессионально разорвал дистанцию, чтобы выйти из зоны досягаемости Вашего оружия, а потом, если бы не Чиф, навтыкал бы Вам - мама не горюй. Никифору же деваться в этой клетушке было некуда, поэтому он действовал сразу и весьма эффективно - бой в корабельной тесноте ему привычен. Просто-напросто, две разные школы: у Луки - полевая, у Никифора - абордажная. А Вы, досточтимый сэр, позволили себе лишнее, опять из роли вышли. Моветон-с, позвольте Вам заметить".

– Чего молчишь? Не очухался еще?
– Никифор поймал мишкин взгляд и привычно оценил состояние противника.
– Хватит придуриваться, не так уж сильно я тебе врезал. Мне этой посудиной и убивать доводилось.

– Прости, дядя Никифор, забылся.

– То-то же!

– Мужиков бы пожалел, они же не слышали ничего, разве что, кормщик…

– Не твоя забота! Я тебе вопрос задал, изволь отвечать.

– Зачем, если ты ответ и сам знаешь?

– Михайла!

– Хорошо, хорошо.

Мишка попытался сделать успокаивающий жест и только тут обнаружил, что все еще держит в руках кинжалы. Чувство неловкости или стыда обезоруживает, как известно, надежнее болевого приема. Правда, не всех, некоторых приводит в ярость, но здесь был явно не тот случай. Чувствуя, что катастрофически краснеет, Мишка торопливо убрал оружие, одновременно отвечая Никифору:

– С чьих слов я "пою"? А кто в Ратном такие слова знать может? Или мы с тобой не в глухом селе, а в Киеве или, даже, в Царьграде? Некому здесь меня такому учить и, тем более, некому под тебя копать, да и незачем. Думаю, что ты и сам это все прекрасно понимаешь.