Отрочество
Шрифт:
Глаза отца остановились на лице мальчика, в них промелькнул какой-то веселый огонек, в то время как рот сохранял глубоко серьезное выражение.
— Слушаю, — сказал он.
— Папа, — продолжал сын, — если ты вникнешь, то мое ученье — это то же самое, что твой производственный план. (Он долго готовил это роскошное предисловие, но дальше ничего не было придумано, и он заговорил попросту.) Папа! Мне нужен будильник. Понимаешь, если я утром не повторяю, я не уверен в себе. Мне кажется, что я за
— Что ж тебе, вечера не хватает, сынок?
— Хватает, но лучше, если утром повторить на свежую голову. Только пока я опять накоплю на новый будильник…
— Можешь дней десять потерпеть? — спросил отец. — А?
— Не могу.
Отец слегка улыбнулся.
— Положись на меня, сынок, как на самый что ни на есть хороший будильник, — сказал он. — Доверишься отцу? Отец не подведет, будь спокоен. Я тебя стану будить ровно в шесть, лучше всякого будильника. Ну, а на той неделе я сам, пожалуй, займусь этим вопросом… Мать, подавай-ка супчику. Видишь ли, Даниил, будильник будильнику рознь. Будильник — штука тонкая… Мать — сольцы!
— Этот был очень хороший, — ответил Даня, с сожалением поглядывая на кукушку. — Хорошо, что птица, что дом и все такое, ты просто не понимаешь… Из-за них я один раз даже получил четыре по устному счету.
— Сынок, — сказал отец, — надо все-таки мыслить диалектически. Какая связь между устным счетом и часами?..
— А что старые — это ничего, — не слушая и глядя на часы, продолжал сын. — Как будто часы виноваты, что они старые! Никто не виноват, что старый…
— Это, положим, верно, — согласился отец, задумчиво хлебая горячий суп с клецками. — Вещица изящная. Видно, конечно, что мастер был первоклассный. Душу вложил. Я ничего не говорю.
И, встав, он снял со стены кукушкин домик. Повертел в руках, вынул из буфетного ящика вчерашнюю газету и, тщательно завернув, положил часы в свой потертый, видавший виды портфель.
— Папа, что ты собираешься с ними делать?
— Выбросить на помойку, — коротко сказал отец.
Сын поглядел в его насмешливо улыбающиеся глаза, потом на пустой гвоздик в простенке между окнами…
В этот вечер Даня занимался так поздно, что уснул над учебником, уронив на руки голову.
— Как он много стал заниматься! — сказала мать вздыхая. — До поздней ночи. Все не как у людей. И не отдохнет даже никогда. Ну вот хоть в воскресенье утром погулял бы, сходил бы на дневной сеанс в кино — так нет, опять за книжки…
— Ничего, ничего, пусть работает, — посмеиваясь, сказал отец. — Сил много, голова хорошая. Справится.
— Да, но разве это правильно — доводить себя до того, чтобы засыпать над учебниками?
— А что же? Иной раз и это не вредно, — философски ответил отец. — Ему надо наверстывать… А ну, сын! Пора и
Сын проснулся. Поеживаясь и ворча, поплелся к оттоманке и начал укладываться.
Каждое воскресенье утром Даня разрешал себе снять с полки одну из книжек, ставших для него запретными на целую неделю. Нет, не то чтобы он надеялся в одиночку продвинуться вперед, но очень уж не хотелось ему забывать то, что он узнал, работая в кружке.
Робко, любовно, даже как-то виновато перелистывали пальцы знакомые страницы… Ох, как недоставало ему вечерних занятий в большой комнате с окнами на Невскую набережную, музея, Кима, Елены Серафимовны!
Отец отворачивался. Ему было жаль мальчика.
— Ну, а как это самое… с физкультурой? — спросил он однажды утром. — Гири ты уже забросил, сынок?
— Не до гирь! — мрачно ответил Даня, невольно подражая матери.
Отец достал гантели и гири из-под шкафа и, широко распахнув на мороз форточку, начал приседать и подпрыгивать, к ужасу и удивлению жены.
Сын глядел на него, сдвинув брови.
— Эх, хорошо! — кряхтел отец.
— Простудишься, Антон, — тихо сказала мать.
Он не слышал. Он бегал вокруг стола, прижав локти к бокам.
Потом, умывшись в ванне, он долго растирал грудь и шею махровым полотенцем на глазах у жены и сына. Отец фыркал, мотал головой, покрякивал. Его лицо выражало здоровое удовольствие.
На следующее утро, разбуженный ровно в шесть часов, сын заметил, что отец опять берется за гири. Яковлев-младший не выдержал. Он выскочил из-под одеяла и стал командовать:
— Папа, ну ты же не так, честное слово! Надо следить за дыханием…
Они трудились минут двадцать около открытой форточки и до того остудили комнату, что мать закуталась в платок. Прикрывши дверь (чтобы не было стыдно перед соседями), она глядела, прижавшись спиной к двери, как ее семейство бегает вокруг обеденного стола.
— Вдох-выдох! — командовал сын.
Отец подчинялся безоговорочно.
— Эх, хорошо, зарядочка… зарядочка… — покрякивал отец.
— Тебе зарядочка, — сурово отвечал сын, — а у меня весной соревнования. Я еще три раза в педелю отдельно в школе нажариваю с вожатой.
— Эх, хорошо! — не вникая в тяжелое положение своего единственного ребенка, говорил отец.
— Все хорошо, что в меру, — подводила итог мать. — А у вас — и у того и у другого — меры нет.
Отец будил сына ровнешенько в шесть часов. Прошел месяц — обошлось без будильника.
Казалось, все забыли о кукушке. Жизнь семьи шла привычным, размеренным ходом. Даня до поздней ночи просиживал над учебниками.
— Ты бы прошелся, — с сокрушением говорила мать. — Нельзя жить без воздуха.