Отречение
Шрифт:
Наплавной мост поверху тоже обгорел, но еще держался. Видать, тушили, не дали воли огню. По нему, подтапливая колеблемый настил, туда и обратно тянулась непрерывная череда пеших и верхоконных горожан, жонок с дитями и выведенной из огня скотиною, монахов и воинов. Редкие, там и сям, падали головни. Конь пугливо шарахал от огненных гостинцев, шумно дышал, заполошно поводя боками. От воды вдруг достиг Василия Олексича голос:
— Ето што! Час назад тута целые бревна по небу носило!
На телеге, по ступицы утонувшей в воде, сидел невеликий ростом, но подбористый темнокудрявый мужик, уже и не так молодой —
Василий Олексич подъехал близ. Остановился, не слезая с коня, поздоровался с мужиком. Вскоре по разговору понял, что перед ним не крестьянин, но кметь, а быть может, и повыше кто. Говорили урывками. Волны жара, накатывая с высоты, порою не давали вздохнуть.
— Закинь коню морду-то! — посоветовал незнакомец. Василий Олексич спешился и укрыл коня попоною.
— Гля-ко!
Невдали от них подоткнувшие полы подрясников иноки и послушники вперемешку с ратными носили большие и малые книги, укладывая их в ящики и рогожные кули.
— Побогатела Москва! Вона сколь книг! Ищо и не в едином мести! — похвастал незнакомец.
— Все спасли книги-то? — поинтересовался боярин.
— А как! В перву голову ето уж, как водитце на пожаре! Иконы и книги таскать! Я, вона, аж руку повредил! — Он показал замотанную тряпицею длань. — Ранетая, дак и не спроворил… А славная была работа! Иконы выносили, книги да казну… А знойно, варно! Иногды не вздохнуть! А бревна аж над самою головою вьются, праслово, што голуби! — Он усмехнул, присвистнул, покачал головой. — Я ищо тот пожар помню! При князь Семене! Сам тогды на пожаре ратовал! Вота, как я с тобой, с има стояли тамотка вон! — Кудрявый кивнул куда-то за Боровицкую гору, над которой уже спадало высокое пламя и только долгие языки горького дыма сползали, то густея, то истончаясь, по скатам горы.
— Не в дружине ли княжой? — вопросил на всякий случай Василий Олексич.
— Не! Владычный я! — отверг ратник, слегка поскучнев, и примолвил: — Был когда и в княжой дружине, под тысяцким… Старшим был! — похвастал, не утерпев.
— Не поможешь тысяцкого найти али митрополита? — решился боярин.
— Етто можно! — легко согласился бывший старшой. — А сам-то ты отколе?
— С Нижнего Новагорода! Боярин я, посольское дело у меня!
— Вишь ты, один?! — удивился кудрявый.
— Были двое провожатых, да растерял тута! — возразил боярин и примолвил, не утерпев: — Парни-то твои?
— Племяши! — ласково выговорил ратник. — Из деревни везу! Братню семью «черная» зацепила, вишь, четверо померло, да и хозяйка тово… Брат-от как словно умом тронутый стал. Ну, я пареньков забрал, пущай поживут с моею хозяйкой! Деревня у меня, — пояснил-погордился, отводя глаза, словно о неважном, — от владыки дадена…
«Посельский! — догадался боярин. — А на холопа-то не похож! Хотя — как етта дадена?
— А самого-то брата почто оставил?
— Да и самого взял бы, да как? — возразил бывший старшой. — Пчелы, скотина… Брат у меня хозяин справной! Отойдет, отдышит — и парней ему возверну…
— Звать-то тя как?
— Никита я, Федоров по деду. А тя?
— Васильем Олексичем.
— Митрия Кстиныча али князя Бориса? — уточнил Никита Федоров.
— Бориса Костянтиныча!
— Ну и што, отдает князь Борис город-от брату?! — Светлые разбойные глаза озорно вперились в смущенный лик нижегородского посла.
— Как ить сказать! Потолковать надобно! — раздумчиво возразил Олексич. — Пото и послан!
— Ага! — заключил Федоров, кивая чему-то, понятому им про себя, и, соскочив прямо в воду, начал одною рукой отвязывать пристяжную.
Василий Олексич, сметя скорую ухватку бывшего старшого, помог ему вытащить седло, наложить просохшие потники и зануздать лошадь.
— В реке спасались! — пояснил Никита Федоров. — Я, как дело-то постиг, загнал коней в воду по самые холки. Лопоть, правда, подмочил, да не сожог! Парняков мокнуть оставил, а сам вот по старой памяти… Мой батя покойный Кремник рубил при Калите, а енти вон костры уже и я ставил с дружиной при старом тысяцком… Все дымом взялось! Нету уже на Москве такого князя, каков был Семен Иваныч! — воздохнул он. Подумав, примолвил:
— Ноне у нас митрополит всему голова…
На коня всел Никита ухватисто, легко коснувшись стремени носком сапога, и конь под ним пошел красиво, мелко перебирая копытами, круто сгибая шею, чутко слушаясь своего седока. Видать было, что всадник лихой, даром что правил одной рукою.
Со знающим провожатым дело у боярина пошло много резвей. Вопросили одного, другого, третьего. Никита окликал, здоровался, его узнавали порою, кивали в ответ. Скоро вызналось, где был тысяцкий, устремили туда. Дорогу им то и дело заволакивало дымом, кони кашляли в дыму, пятили, не хотели идти.
Василий Василич, обожженный, с копотью на лице, вынырнул нежданно встречь и тоже узнал Никиту. Поздоровался как с равным, и, узнавши дело, тотчас оборотил к послу. Смерил боярина взглядом, изрек:
— Челом!
Кивнул вынырнувшим из дыма дружинникам. Василия Олексича окружили кмети, и вновь все поскакали к реке, к наплавному полуобгорелому мосту. Когда перебрались по шатким лавинкам в Заречье, вздохнулось свободнее. Назади, то заволакиваясь дымом, то обнажаясь во всей своей убогой наготе, догорал город.
Скакали дорогою мимо обугленных дымящих хором, после въехали в лес и стали подыматься на гору. Издали, уже с урыва, с высоты, промаячил вдали огромным почернелым пожарищем бывший город, затянутый лентами и прядями белого в солнечных лучах дыма, со вспыхивающими там и сям язычками останних пожаров.
— Ждали! — немногословно говорил тысяцкий, рыся рядом с послом. Выслушав о дорожной пакости, склонил тугую шею, подвигал желваками скул. Уточнил: — Ищо за Владимиром?! — Про себя подумал: «Неужли сам Борис?! Али Митрий-князь передумал чего?» Он едва заметно пожал плечами. Сваты сидели в Суздале. Не мог Дмитрий Кстиныч таковой пакости совершить, не мог!