Отражение

Фрэнсис Дик

— А до морозильника грабители тоже добрались?

— Господи! — он замер в испуге. — Не знаю. Я как-то об этом не думал. Да на что им его пленки?

— Ну, они же украли их из лаборатории.

— Но полицейский ведь сказал, что они просто хулиганили. Им нужно только фотооборудование, потому что его можно продать.

— М-м, — кивнул я. — Фотографии твоего отца многих раздражали.

— Он просто шутил, — Стив, как всегда, защищал Джорджа.

— Давай заглянем в морозильник, — предложил я.

— Давай. Он за домом стоит, в сарайчике.

Из кармана фартука, висевшего на кухне,

он вынул ключ и прошел через черный ход в маленький, крытый навесом дворик. Там стояли мусорные ведра, поленницы дров и бочки, в которых росла петрушка.

— Вот здесь, — сказал Стив, протянув мне ключ, и кивнул на выкрашенную зеленой краской дверь в стене. Я вошел и увидел большой морозильник, стоящий между автоматической газонокосилкой и шестью парами резиновых сапог.

Я открыл крышку. Внутри, в самом углу, рядом с разделанным барашком и коробками с рублеными бифштексами стояли один на другом три больших серых металлических ящика, завернутые в прозрачный полиэтилен. На крышке верхнего ящика клейкой лентой была приклеена лаконичная записка:

ЗАПРЕЩАЕТСЯ КЛАСТЬ МОРОЖЕНОЕ РЯДОМ С ЯЩИКАМИ

Я рассмеялся.

Увидев записку, Стив сказал:

— Мама говорила, что папа был вне себя, когда мороженое растаяло, но потом оказалось, что ничего из его добра не пострадало. Вся еда испортилась, но его лучшие негативы остались целы и невредимы. А уж потом он стал класть их в ящики.

Я захлопнул крышку, мы заперли сарай и вернулись в дом.

— Ты, правда, думаешь, — усомнился Стив, — что грабители охотились за папиными фотографиями? Зачем они им? Они ведь украли мамины кольца, шубу, папины запонки, все.

— В общем, да…

— Как ты думаешь, заявить мне в полицию об этих ящиках в морозильнике? Мама наверняка забыла о них. Мы вообще о них никогда не вспоминали.

— Поговори с ней, — предложил я. — Посмотрим, что она скажет.

— Да, так будет лучше всего. — Он чуть-чуть приободрился. — Одно хорошо, что у мамы, по крайней мере, остались некоторые из папиных лучших работ. Картотека-то вся пропала: когда он снимал и где — теперь не узнаешь. Слава богу, хоть что-то осталось!

Я помог ему одеться и засобирался. Стив сказал, что чувствует себя лучше, да и выглядел он не так паршиво, как вчера. Я взял с собой оранжевую коробку Джорджа, которую Стив собирался отправить в мусорный ящик.

— Не возражаешь?

— Бери, конечно. Я знаю, ты любишь возиться с пленками. Папа тоже любит… любил. Не знаю, почему, но он любил этот хлам. В общем, бери, если хочешь.

Он вышел со мной во двор и смотрел, как я кладу коробку в багажнике рядом с двумя кофрами.

— Ты всюду берешь с собой камеру? — спросил он. — В точности как папа.

— В общем, да.

— Папа говорил, что без камеры чувствует себя, как голый.

— Камера становится частью тебя. — Я захлопнул багажник и по привычке запер его. — Ею, как щитом, отгораживаешься от остального мира и делаешься сторонним наблюдателем, она оправдывает твое нежелание принимать что-либо близко к сердцу.

Стив изумленно посмотрел на меня: ему, видно, и в голову не приходило, что у меня могут быть такие мысли. Я и сам удивился, что так с ним разоткровенничался. Я улыбнулся,

показывая, что шучу, и у Стива, сына фотографа, отлегло от сердца.

Неспешно, как и подобает в воскресное утро, я за час добрался из Аскота до Ламбурна и у дверей своего дома обнаружил большую темную машину.

Мой дом был одним из семи стоящих в ряд коттеджей, построенных в начале века для людей среднего достатка. По соседству жили школьный учитель, водитель лошадиного фургона, викарий, помощник ветеринара, их жены и дети, и конюхи, которые заняли два дома под общежития. Только я жил один, и порой мне становилось неловко, что я занимаю столько места, в то время как остальным довольно тесно.

Дом мой стоял в центре поселка: две комнаты наверху, две внизу, в задней части — недавно выстроенная кухня. Сада не было: строгий белый кирпичный фасад выходил прямо на дорогу. Дверь черного хода облупилась. Прежние сгнившие деревянные рамы заменил блестящий алюминий. Залатанная развалюшка. Не бог весть что, но все-таки дом.

Я медленно проехал мимо незнакомой машины, завернул на грязную дорожку в конце улицы, еще раз повернул и поставил свою под рифленой пластиковой крышей автостоянки, рядом с кухней. Выходя из машины, краем глаза уловил, что из незнакомой машины быстро вылез какой-то человек. Он тоже заметил меня. Какие дела у него могут быть ко мне в воскресенье?

Через черный ход я прошел в дом и открыл парадную дверь. На пороге стоял Джереми Фоук — высокий, худой, неуклюжий и потому, как всегда, застенчивый.

— А что, адвокаты по воскресеньям не спят? — спросил я.

— М-м, видите ли… Извините, ради бога…

— Ладно, — сказал я. — Заходите, чего уж. Давно ждете?

— Не стоит… э-э… беспокойства.

Он шагнул в дом с таким выражением, словно надеялся, что увидит там что-то необычное, но тут же разочарованно заморгал. Внутри коттеджа я кое-что переделал, часть веранды отвел под прихожую, а часть — под фотолабораторию. В прихожей хранилась только картотека. Белые стены, белая плитка на полу — самый обычный дом.

— Сюда, — сказал я, сдерживая улыбку, и провел его через лабораторию туда, где раньше была кухня, а теперь — ванная комната и часть прихожей. В глубине находилась новая кухня, слева вверх вела узкая лестница.

— Кофе будем пить или разговаривать?

— Э-э… разговаривать.

— Тогда пошли наверх.

Мы поднялись по ступенькам: я — впереди, Джереми — за мной. Самую большую комнату в доме — спальню, из которой открывался прекрасный вид на Даунс, я превратил в гостиную, а сам спал рядом, в комнате поменьше.

Пришли в гостиную: белые стены, коричневый ковер, синие занавески, лампы дневного света, книжные полки, диван, низкий столик и пуфики. Мой гость оценивающе искоса оглядел комнату.

— Ну, — неопределенно начал я.

— М-м… красивая картина. — Он подошел к стене и стал рассматривать единственное ее украшение: бледно-желтый солнечный свет пронизывал голые серебряные березы в снегу. — Это… э-э… офорт?

— Нет, фотография, — сказал я.

— Неужели? Удивительно! А я думал — картина. — Он обернулся и спросил: — Где бы вы стали жить, если бы у вас было сто тысяч фунтов?