Отражение удара

Воронин Андрей Николаевич

— А ничего, — ответил Илларион. — Сейчас шлепну тебя, и весь разговор. Ты зачем сюда пришел?

— Побазарить, — сбавляя тон, сказал Репа.

— С ножом? Это ты санитарам в морге расскажешь.

— Кончай, командир, слышишь? Я же вижу, эта хреновина у тебя заряжена. Еще пальнет, чего доброго…

Учти, братва знает, куда я пошел.

— Чихать я хотел на твою братву.

— Тебя же посадят!

— Да за что, чудак? Ты залез в окно, напал с ножом… Револьвер у меня зарегистрированный, документы в порядке — шлепну и отвечать не буду. А братва твоя скажет: жил

Репа, как сявка, и помер, как последний лох… за смертью своей по веревке лез, дурак.

— Бля буду, командир, я побазарить хотел! — плачущим голосом взмолился Репа. Глядя в револьверное дуло, он начисто забыл о том, что собеседник стоит перед ним в одних трусах — именно в таком виде мстительный Репа мечтал застать своего обидчика. Раздетый человек всегда чувствует себя униженным и легче поддается воспитательному воздействию — это Репа усвоил твердо, но в данном случае испытанный прием давления на психику почему-то не сработал.

— Побазарить… — задумчиво повторил Забродов, не опуская револьвер. А почему с ножом и в окно?

Дверей не заметил, что ли?

— Так… это… пугануть хотел, — смущенно признался Репа. — Извини, командир, непонятна вышла… Ты на меня утром наехал — дай, думаю, и я на него наеду, это вечерком. Вырулил из казино, прикатываю к тебе… Думая в дверь звонить, а тут смотрю — окно открыто. Ну, тут меня бес и попутал. Дремучего я на стреме оставил, буксирный конец на крыше закрепили и вперед…

— Недоумок, — сказал Илларион, опуская револьвер. — А если бы ты сорвался?

— Да дурь все моя. — Репа виновато развел руками. — Я уж и сам… это… когда полез-то... Чуть не обгадился, чес-слово…

— Чтоб ты сдох, идиот, — проворчал Илларион и полез в стол. Достав полбутылки коньяку, он взял с полки стакан и плеснул себе на два пальца.

Наблюдая за тем, как он пьет, Репа расслабился и даже ухватился было за бутылку, собираясь, видимо, тоже выпить.

— Лапы убери, — негромко сказал ему Илларион. — Ты уже и так вдетый, а тебе еще обратно лезть.

— Кк-как это — лезть? — поперхнулся Репа.

— По веревке, — ответил Илларион и показал руками, как лезут по веревке. — Как пришел, так и уйдешь.

— Да ты чего, в натуре?! Я же убьюсь!

Илларион пожал плечами и многозначительно посмотрел на револьвер.

— Я тебя, дурака, предупреждал, — сказал он. — Хочешь быть королем в околотке — флаг тебе в руки и паровоз навстречу, как любил говорить один мой знакомый. Только меня в свои подданные не записывай, понял? А если ты такой непонятливый, пеняй на себя. Это как в армии: не доходит через голову — дойдет через руки. Пугать он меня пришел…

— Слушай, командир, — примирительно заговорил Репа, — ну, ты что совсем отмороженный? Это ж беспредел, в натуре… На хрена тебе неприятности?

— Со своими неприятностями я разберусь сам, — отрезал Забродов. — А ты давай, шевели фигурой. Все равно уйдешь через окно. Только, если пойдешь сам, полезешь наверх, а если мне придется тебе помогать, то полетишь вниз.

— Вот сука, — сказал Репа. — Ну, я тебе это припомню, козел…

— Ты уже припомнил. Вперед.

Репа вдруг совершенно

непроизвольно зевнул во весь рот, сгорбился и пошел к ванной. Выйдя в прихожую, он рванулся было к двери, но Илларион ухватил его за шиворот и ловко завернул в ванную. Окончательно сдавшись, Репа нерешительно подошел к окну, высунулся по пояс и, поймав веревку, несколько раз сильно дернул, проверяя на прочность. Илларион наблюдал, стоя в дверях с револьвером под мышкой. Ему не нравилось, как выглядит Репа: казалось, вопреки естеству, он на глазах делался все пьянее.

Бандит осторожно, держась одной рукой за веревку, а другой за оконную раму, перебросил ноги через подоконник и оглянулся на Иллариона. Лицо у него было совершенно безумное. Пьяный кураж прошел, и теперь в глазах бандита не было ничего, кроме безумного ужаса. «Точно, убьется, — подумал Илларион. — Он уже полумертвый. Убьется наверняка.»

— Ладно, — сказал он, — слезай и вали отсюда. Давай живее, пока я не передумал.

— Ну и шутки у тебя, — пробормотал Репа, перекидывая ноги обратно в комнату и неуклюже сползая с подоконника.

Он еще хорохорился, пытаясь сохранить лицо, но Илларион видел, что он готов. Забродова это не интересовало: бессмысленный и уродливый день воплотился в уродливой и бессмысленной выходке стоявшего перед ним мелкого уголовника. Илларион чувствовал, что его начинает тошнить от громоздящихся одна на другую нелепостей. Он предпринял последнюю попытку внести во все это хоть какую-то ясность. Поймав осторожно протискивавшегося мимо него Репу за рукав кожаной куртки, он устало сказал:

— Момент… — Репа послушно остановился, глупо хлопая глазами, и Илларион впервые заметил, что глаза у него голубые с поволокой, как у теленка, а ресницы совсем светлые. — Скажи мне честно, как другу: твои орлы прошлой ночью никого не замочили?

— Да ты что, командир! Мы по мокрому не работаем… как правило.

— Вот именно — как правило. Ты уверен?

— Век воли не видать.

— А кто мог женщину подрезать, не знаешь?

— Подрезать?

— Ну, заколоть… Отверткой ее истыкали.

— Во отморозки… У нас?

— Шла она от нас, а убили в другом районе.

— Не, командир, наши ребята тут не при делах.

Слушай, я пойду?

— Иди, иди, хромай потихоньку. Да веревку свою не забудьте отвязать, а то еще кому-нибудь захочется, а у меня окно без шпингалета… Я сегодня нервный.

На тебе грех будет, Репа.

— Шутишь… Это ж мой буксир, я за него только позавчера полтинник отстегнул. Само собой, отвяжем.

Репа снова широко зевнул и, сильно качнувшись, двинулся к выходу, Илларион подавил желание дать атому супермену хорошего пинка, и с грустью подумал, что гостей сегодня хоть отбавляй, но гости все какие-то странные и мало приятные.

…Выехав из арки, Репа опять зевнул и закурил, чтобы отогнать сон. Мощный мотор джипа мерно урчал, навевая дремоту, в кабине было тепло и уютно, и спать от этого хотелось еще сильнее. Репа включил музыку, и салон джипа наполнился хриплым голосом певца — одного из тех, что лопатой огребали зелень, распевая лагерные песни.