Отрава

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович

Разговор на этом оборвался. Пимен Савельич прилег на траву и, видимо, начинал дремать. Вахрушка растянулся опять пластом, раскинул руками и коротко вздохнул, как человек, приготовившийся отдохнуть после тяжелаго труда. Но его вдруг точно что укололо,-- он поднялся на ноги одним прыжком.

– - Кольем ее, эту самую Отраву... да!..-- азартно заговорил Вахрушка, наступая на нас.-- А то следственник приехал... тьфу!.. Надо без разговору, телячья голова, удавить ее... Нет: привязать за ноги к двум березам да на-полы и разорвать, чтоб она чувствовала.

– - Темное дело, Вахрушка, не нашим умом

судить...-- ответил со вздохом старик.-- Чужая душа -- потемки.

В уме я быстро соединил найденное на покосе мертвое тело, приезд в Шатуново следователя и теперешний разговор об Отраве, шатуновской старухе, пользовавшейся репутацией колдуньи, в одно целое. Вахрушкин азарт служил только дополнением унылаго настроения Пимена Савельича. Видимо, старик имел какое-то касательство к разыгравшейся в Шатунове трагедии.

– - Она, телячья голова, сколько теперь народу стравила... а?-- уже хрипел Вахрушка, входя в раж.-- А тут на: и следственник выехал, и становой, и понятых нагнали... тьфу, тьфу!.. Нашли важное кушанье!.. Как барыню допрашивать будут, а всего-то дела -- веревку ей на шею, да в озеро... Своими бы руками задавил, телячья голова, потому не стравляй народ!..

– - Полно, Вахрушка, зря молоть... не таковское дело,-- заметил старик, переминая в руках свою белую шляпу.-- Мало ли про кого что болтают!

– - Тебя ведь тоже колдуном зовут?-- заметил я Вахрушке.

– - Меня?.. Я -- другое, телячья голова!.. Ежели от ума, например, это я могу... Лошади там или корове попритчилось -- это уж мое дело. Да! Всегда могу свое понятие показать -- вот и вышел Вахрушка колдун.

– - И Отрава, может-быть, тоже от ума помогает?

Вахрушка повернулся в мою сторону и, откладывая пальцы на левой руке, заговорил с новым азартом:

– - У ей, у Отравы у самой, было три мужа: всех стравила, а дочери-то, этой самой Таньке, всего двадцать третий год пошел. И третьяго мужа дотравит... Вторая у ей дочь, значит, выходит, солдатка Маланья,-- ну, когда солдат выйдет в безсрочный, и его стравят. Солдат-то сойдутся с кузнецом ?омкой,-- муж, значит, Танькин,-- и кажный раз говорят: безпременно нас тещенька на тот свет напрасною смертью предоставит. Ей-Богу, сами говорят!.. А кривого Ефима кто уходил? Обязательный был старичок... А Пашка Копалухин? А другой Пашка, значит, зять Спирьки Косого?.. Тут, телячья голова, целая уйма народу наберется, а работа все одна... Не один раз мужики-то всею деревней на эту самую Отраву посыкались и порешили бы, да...

– - За чем же дело стало?-- полюбопытствовал я.

Этот простой и естественный вопрос неожиданно смутил Вахрушку. Он заморгал глазами, дернул плечом, развел рукой, да так и остался, с закрытым ртом, точно подавился. Пимен Савелыич тоже отвернулся в сторону. Старик все время, пока Вахрушка пересчитывал по пальцам "стравленных" мужиков, грустно качал головой и повторял:

– - Вахрушка, а, Вахрушка?.. Да уймись ты, а?.. А-ах, Бож-же мой, да разве про это можно так зря говорить... Вахрушка, а?

– - Да я первый бы ее, эту самую Отраву,-- заговорил Вахрушка, не отвечая на мой вопрос,-- и с дочерью Танькой вместе... Кишки бы из них вытащил да обеих колом осиновым наскрозь, и-на!.. Не трави народ, первое дело. Одно званье чего стоит: Отрава...

Из других деревень к Шатунову бредут бабешки, и все к Отраве, а она уж научит, телячья голова. Да ежели считать, так верных человек сто стравила! Хоть у кого спроси у нас в Шатунове, в Юлаевой, в Зотиной, на Тычках... Вот она какая, эта самая Отрава! А тут следственник выехал, народ сбили, на окружном суде безпокоить добрых. людей будут... Разе такой ей суд надо? Да с ней и разговаривать-то грех.

Деликатныя формы новаго суда возмущали Вахрушку до глубины души, и он, как бывалый человек, в лицах представил весь судебный процесс

– - "Анна Пар?еновна, признаёте ли вы себя виновной, что стравили сто шатуновских мужиков и касательно протчиих деревень?" -- "Никак нет, ваше высокородие!" А тут уж абвокат пойдет пластать в свое оправдание: и такая-то, и сякая-то, и сейчас в закон ударит, прямо, значит, по статьям,-- ну, Отрава и выправится!..

– - Вахрушка, а? Да уймись, не-ос!-- усовещевал Пимен Савельич, вздыхая.-- Как это у тебя язык-то поворачивается?.. Таковское ли это дело, чтобы, значит, так просто о нем разговоры эти самые разговаривать?

– - У меня свои права есть!-- орал Вахрушка в изступлении.-- Тогда женешка-то моя Евлаха тоже было... Как это по-твоему, Пимен Савельич?.. Например, ты пирога с груздями поел, а у тебя в брюхе такая резьба подымется, и сейчас под сердце подкатит. Доставала Отрава-то, телячья голова, и меня, да только я умом своим собственным тоже раскинул: молоком парным едва отпоили в те поры. Значит, теперь у меня свои права в полной форме, и завсегда я могу всякия слова говорить.

Мы в этих разговорах просидели еще часа полтора, пока солдатка Маланья заметила нас и "подмахнула" на своем батике. Батами называются лодки, в роде тех деревянных колод, в каких задают лошадям корму. На бату едва можно поместиться двоим, а если сядет третий, то грозит серьезная опасность утонуть от малейшей неосторожности.

– - Как же я нас повезу?-- раздумывала Маланья, когда бат наконец причалил к берегу.-- Четверым не уйти.

Это была приземистая баба-крепыш с ласковыми карими глазами и глупо-довольным выражением круглаго, румянаго лица. В Шатунове она пользовалась незавидною репутацией, но с нея и не взыскивали, как с непокрытой головы, И солдатка живой человек; крепится-крепится, да что-нибудь живое и придумает, а охотников на чужую беду всегда много.

– - Что же ты, телячья голова, не плыла раньше-то?-- ругался Вахрушка, залезая в бат первым.-- Уж мы тут и кричали и палили.

– - Ох, без вас тошнехонько!-- махнула рукой Маланья и со слезами в голосе прибавила, обращаясь к старику:-- ведь твоя-то Анисья во всем повинилась следственному...

– - Н-но-о?

– - И все на мамыньку показала... Ох, конец пришел!..

Солдатка вышла на берег, присела на камешек и громко заголосила.

– - Ну, вот что, Маланьюшка, ты здесь посиди, а мы, значит, поплывем,-- утешал Вахрушка, пробуя весло.-- С каким-нибудь мальчонкой выворотим батик-то.

Маланья только махнула рукой. Батик отчалил, тяжело раскачиваясь в воде, а мы держались за борта руками, чтобы сохранить устойчивое равновесие. Фортуна спокойно поплыла за нами, как это и следует умной собаке.