Отпусти народ мой...

Левитес Ирина

И Нина ринулась к свободе.

* * *

Свадьба была как свадьба. Все необходимое (цветы, фата, платье, жених) имелось в наличии. Жениха Нина прекрасно знала: с добродушным медлительным Сеней Женя встречалась с десятого класса. Он ежедневно толокся вместе с многочисленными приятелями и приятельницами общительных сестер в их шумной квартире, повергая бабушку Соню в трепет хриплыми записями опального Высоцкого.

Итак, свадьба пела и плясала как положено: после регистрации в загсе ездили к Вечному огню, а вечером объедались в кафе. Гостей было множество: попробуйте собрать всю еврейскую родню, и обязательно окажется, что забыли тетю из Бердичева. Кроме родственников

были друзья — одноклассники, однокурсники и просто знакомые молодоженов. Не было только Леры: она, не пройдя по конкурсу в прошлом году, этим летом решила попытать счастья в одном из южных университетов.

Нине было интересно, но не очень. Она уже сожалела о своем опрометчивом отъезде из Москвы. Правда, кроме свадьбы, оставалась еще одна, главная, радость.

Но Грише было не до Нины. Он сдавал вступительные экзамены в мединститут. По химии получил «пять», на физике бился как лев и все-таки вынудил приемную комиссию поставить «отлично». Впереди была легкая для него биология и сочинение, которого он совершенно не боялся, обладая врожденной грамотностью, тем более что «концепция» ему точно не грозила. Все эти новости Нина узнала на вокзале, куда наспех, без белых пионов, примчался Гриша. Домой ей пришлось добираться одной, на трамвае, а Гриша поехал на консультацию. Откровенно говоря, в мечтах рисовалась более романтическая картина. Действительность оказалась прозаичной: она даже не успела в красках обрисовать, как ее забраковали по национальной непригодности, и как это обидно и несправедливо, и нет в жизни совершенства, и так далее, и тому подобное.

Нина потолкалась среди чинно веселившихся гостей и пошла искать Лелю — поплакаться о своем бесславном фиаско в МГУ. Тетя нашлась в кухне. Она командовала немногочисленным отрядом зрелых родственниц, осуществляющих ответственную миссию кормления гостей. Кафе было арендовано только как плацдарм для веселья, а доверить предприятию общепита приготовление блюд Леля считала ниже своего достоинства. Новообретенная Женина свекровь, Рита, была полностью с ней солидарна.

В течение недели до знаменательного события продукты добывались, затем варились, жарились, тушились, измельчались, нарезались, рубились, взбивались, натирались и всячески видоизменялись в домашних условиях, а в день свадьбы с утра доставлялись в кафе на такси и единственном личном «Москвиче», принадлежащем троюродному дяде жениха по отцовской линии.

Несмотря на форсированную подготовку, суматоха в кухне царила немыслимая. Усталые тетушки сбивались с ног, спеша подать, унести, принести, вымыть — и чтобы все было красиво!

Увидев унылую племянницу, Леля тут же сунула ей в руки поленницу дефицитной сухой колбасы: почистить и нарезать. Нина даже обрадовалась — наконец-то и от нее будет хоть какая-нибудь польза — и принялась обдирать колбасные тушки. Но не тут-то было! Колбаса раздеваться не желала. Нина тщетно пыталась выполнить ответственное поручение, осознавая важность момента, пока Леля не сжалилась и не посоветовала обдать строптивую колбасу кипятком. После этой нехитрой манипуляции оболочка сползла как чулок. Уф! Нина нарезала тонкие, как пергамент, кружочки и, успокоившись после кулинарной битвы, стала прислушиваться к разговорам.

— …нет, я этого не понимаю! Хоть убейте, не понимаю! — поправляя влажные от духоты тонкие волосы, сползавшие на глаза, возмущалась Леля.

— Мне кажется, их можно оправдать, — неуверенно возражала Рита, украшая «оливье» клумбой из яичных розеток и вареной морковки. — Люди уезжают в надежде на лучшую долю.

— «Лучшую долю»! — захлебнулась негодованием Леля. — За куском колбасы они едут! За тряпками! Но я не понимаю — как можно Родину променять на шмотки? Это просто

мещанство.

И Леля принялась так яростно резать на куски фаршированную рыбу, словно на блюде перед ней лежал подлый изменник Родины.

Рита вытерла руки и достала из сумочки письмо.

— Ну я не знаю. Многие считают, что они едут на историческую родину. Вот смотрите, что пишет моя племянница. — Рита пробежалась глазами по строчкам, написанным круглым полудетским почерком. — А, вот! «Наш самолет пошел на посадку, и все пассажиры с надеждой смотрели в иллюминаторы. Нас ожидало первое свидание с утраченной родиной. И вдруг мы увидели море. Синее-синее, наше родное еврейское море!»

Рита торжествующе оглядела слушателей. Но Леля была неумолима.

— «Наше родное еврейское море!» — с иронией повторила она. — Можно подумать! Родина для нас здесь, где мы родились и выросли. Родина дала нам все — бесплатное образование, лечение, наконец — жилье. Это каким… — Леля помедлила, подбирая определение, полностью соответствующее глубине нравственного падения эмигрантов, — …каким подлым нужно быть, чтобы притворяться настоящим патриотом, маскироваться пионерским галстуком и комсомольским значком, а потом показать свою гнилую суть! Я считаю, что уехать могут только предатели! Лично я никогда Родину не предам!

— Но, Лелечка, — попыталась вставить слово Мира Наумовна. — Разве ты забыла, как не могла найти работу из-за своей пятой графы? И ведь сама знаешь — если человек похож-таки на настоящего еврея, его и в магазине, и в метро могут оскорбить.

Ее поддержала Рита:

— Да что далеко ходить? Детям в институт поступить — целая проблема. Вот и Лерочка год потеряла, будем надеяться, хоть в этом ее примут. А Ниночка? Бедная девочка, как она перестрадала!

Перестрадавшая девочка, потупив глазки, принимала соболезнования от распалившихся тетушек и так прочно вошла в роль невинной жертвы, что даже вполне искренне всплакнула. Но Лелю даже локальная Нинкина трагедия не смогла переубедить:

— Все равно я не верю, что руководство страны знает об этих перегибах на местах. Это какое-то недоразумение, и скоро оно прояснится. И предавать свою Родину из-за временных трудностей ни я, ни мои дети никогда не будут! — И, рассмеявшись над своей воинственностью, сгладила: — Все равно я на хозяина работать не смогу. Еще не хватало, чтобы какой-нибудь капиталист мне приказывал!

И все покатились со смеху, представив, как пузатый буржуй пытается командовать маленькой жизнерадостной воительницей, которая сама любого заставит делать то, что считает нужным.

* * *

Гриша в институт не поступил. Не прошел по конкурсу. Ему не хватило одного балла. Вечером, после утомительного дня, прошедшего в безрезультатных поисках своей фамилии в списках счастливчиков, зачисленных на первый курс, после тягостного разговора с безутешными родителями, воспринявшими неудачу сына как мировую катастрофу, после бесцельного лавирования по раскаленному асфальту городских улиц, пришел к Нине.

До глубокой ночи они сидели в виноградной беседке во дворе, не подозревая о том, что деревянная скамейка находится на том самом месте, где до войны в старом флигеле стоял беккеровский рояль, на котором играла Нинкина бабушка Рахиль, а молодой дед Григорий стоял, облокотившись на черную блестящую крышку, в которой отражался свет лампочки из-под оранжевого абажура с кистями, и слушал… А после войны под окнами флигеля стояла голенастая девочка Оля, не знавшая, что в просвет между тонкими занавесками смотрит на нее соседский мальчик Димка. То есть четко прослеживалась топографическая привязанность в области сердечных переживаний Нинкиных родных именно к этому, ничем не примечательному участку.