Отпущение грехов

Серова Марина Сергеевна

Впрочем, не такой уж он, наверно, хлипкий, если успешно занимался легкой атлетикой и даже побеждал на соревнованиях: там слабых на излом не держат.

Белобрысый повалился на пол, отчаянно вскинув ноги и пытаясь оттолкнуть ими Докукина. Коля ударил его по голове, и лицо белобрысого тотчас залила кровь. Приведший меня амбал вскинул автомат, навел его на Докукина, Ольховик рванулся с места, раздирая рот в бешеном крике, но я опередила его – с силой ударила по дулу рукой, сухо затрещала автоматная очередь, и пули ушли в пол…

…А

потом я, не мудрствуя лукаво, пнула амбала прямо между ног и, когда он согнулся, ударила сверху вниз сомкнутыми руками, вложив в удар весь свой вес.

Тот рухнул как подкошенный.

Я попыталась было вытащить из-под него автомат, мне это почти удалось, но тут откуда-то сверху метнулись встревоженные голоса, и в помещение ворвались еще несколько рослых парней. Я отскочила к стене, отпустив ремень автомата, и оказалась под прицелом не менее чем пяти стволов. Докукина несколько раз пнули ногами и, грубо встряхнув, поставили на ноги.

С пола поднимался помятый Ваня с разбитой мордой.

Он подошел к Коле, прошелестел сдавленное ругательство и с размаху ударил того по лицу так, что Николай Николаевич отлетел метра на два, но на пол не упал, а рухнул на мощные руки ольховиковских бандитов.

– Не сметь! – заревел Ольха и, подскочив к белобрысому, с силой пнул его прямо под зад. – Не смей, сука, его трогать! – рявкнул он на Ивана и, повернувшись к парням, державшим Докукина, приказал: – Отведите его обратно в лабораторию!

Те рванулись было к Ване, но Ольховик, вне себя от ярости топнув ногой, заорал:

– Да не Ваньку, а Докукина, тупые идиоты!

– А что я такого сделал? – наершившись, спросил Ваня, потирая ушибленный зад.

– Много воли взял – решать за меня, молокосос, – прошипел Леонид. – Да вообще никогда не смей прикасаться к Докукину и пальцем: вся твоя персона не стоит и одной извилины его мозга!

Вот это новость, подумала я. Сколько свежей информации можно получить перед смертью. Надо же, Докукин оказывается просто кладезем интеллекта, если исходить из слов Леонида Борисовича. А я только что сказала этому человеку, что, дескать, нет ничего страшнее и непростительнее глупости.

Тем временем Ольховик окинул взглядом вырубленного мною парня, откинул в угол выроненный тем автомат, который мне так и не удалось заполучить, и подошел ко мне.

Его холодные глаза обшарили меня с ног до головы. Моя словно бы свинцом налитая голова показалась пугающе легкой, наполненной какой-то слепой дурманящей мутью, когда он произнес:

– Я же сказал: без фокусов. Кончайте ее, ребята.

– Прямо здесь? – спросил один из бандитов, в то время как двое других крепко схватили меня за руки.

– Конечно, нет. Выведите из корпуса и сделаете все там, около стены.

– Погоди, – быстро проговорила я, лихорадочно соображая, как бы мне протянуть хоть немного времени, потому что каждую минуту мог приехать Курилов – а он еще способен

изменить неблагоприятно складывающуюся для меня ситуацию. – Погоди, Ольховик, убить ты меня всегда успеешь. У меня есть важная информация. Я думаю, ты будешь последним глупцом, если не воспользуешься возможностью узнать ее.

Никакой информации, у меня, разумеется, не было. Зато была последняя отговорка, которая могла и сработать.

Ольховик жестом велел уже выволакивающим меня из комнаты бандитам остановиться. Потом широко шагнул вперед и сухо спросил:

– Что ты мне хочешь сказать?

– Я скажу, но при этом должен быть еще один человек.

– Кто именно? – нахмурился Ольха.

– Ариец.

Леонид Борисович некоторое время смотрел на меня откровенно оторопело, а потом попросту расхохотался:

– То, чем вы сейчас занимаетесь, многоуважаемая Евгения Максимовна, именуется блефованием. Вероятно, вы переборщили с приемом джина. И вы рассчитывали на то, что я проглочу такую наивную наживку?

– Тем не менее я полагаю, что когда вы выслушаете меня, то ужаснетесь тому, что вы допускали мысль все это игнорировать.

Стоящие вокруг меня гоблины наморщили лбы, стараясь вникнуть в смысл сказанного, а Ольховик произнес:

– Ну… говори.

– Я же сказала, что должна видеть Арийца.

Леонид Борисович неодобрительно поджал губы, покачал головой и отвернулся.

Вот это был полный и капитальный провал, как сказал бы Штирлиц: меня приговорили к смерти.

…Вывели во двор, подталкивая дулами автоматов и не произнося при этом ни слова. Я оглянулась: трое вооруженных до зубов амбалов, которые собрались расстрелять одну безоружную женщину со слипшимися от крови волосами, да еще к тому же и пьяную. Самосуд!

А как это назовешь иначе?

Сквозь пролом в бетонной стене во двор врывался пронизывающий ветер с Волги, закатывался под одежду и холодил тело, которое и без того скоро должно было остынуть. Ну что же, значит, пришла пора. Фатализм – хорошее духовное оружие против страха неминуемой смерти.

– Ну что, господа гестаповцы, – проговорила я. – Хотите, научу вас веселой песенке: дойче золдатен унд официре-эн, зонде-э-эркомманден нихт капитулирэ-э-эн!.. – пропела я и тут же получила плотный тычок в затылок, отчего по всей голове прокатился гулкий ослепительный звон острой боли.

На ногах я не устояла, а упала лицом в какое-то отвратительное мокрое месиво грязно-желтого цвета: кажется, это была изолирующая стеклоткань, которой обычно обматывают водопроводные трубы. Она была разбросана вдоль стены довольно толстым слоем.

– Вот шалава, – раздался надо мной грубый голос. – А че, пацаны, может, отхарим ее по разу, чего добро впустую переводить?

– В натуре… А Ольха?

– А че Ольха? У него щас другие проблемы.

– А тут типа воздух какой-то дурной. Как бы не наглотаться до глюков.