Открытый счет
Шрифт:
Зубова и Лизу вызвал к себе начальник политотдела армии. Он сам позвонил и назначил встречу.
Есть что-то всегда безошибочно верное в интонации первых же слов, сказанных по телефону, даже в том случае, если словами этими ещё ничего не сказано. Зубов, опустив трубку на рычаг, начал уже готовить себя к возможным неприятностям.
И сейчас, сидя в газике, который вёз его в
Прошёл уже месяц, как Зубов приехал на фронт из Москвы. Тогда была зима. А сейчас в последней декаде марта бурно наступающая весна прочно укрепилась на берегах Одера.
На переднем крае от Силезии до моря наблюдалось в эти дни затишье, и казалась несколько странной общая установка командования на упорную и длительную оборону.
Союзники на западе подходили к границам рейха. Берлин лежал за Одер-фронтом всего лишь в шестидесяти километрах. Гитлер, по агентурным данным, только и жил надеждой столкнуть лбами советские и союзные армии на территории Германии. Да и не таков был характер у Верховного, чтобы медлить с завершающим ударом. Одним словом, в длительную оборону что-то не верилось.
Но приказ есть приказ. И Зубов твердил своим сотрудникам об обороне, а те повторяли эту версию, возможно и воспринимая её как средство преднамеренной дезинформации противника.
Тем более что достаточно было выехать на любую асфальтированную дорогу, ведущую на восток, чтобы увидеть, как подтягиваются к фронту новые части, а в лесах, невидимые, но слышимые, мощно гудят танковые моторы.
Солнце в этот день грело по-летнему, бурая и прелая листва уже вытеснялась свежей зеленью, цвели дубки, клёны. Берёзы, распушив ветки, стояли, словно бы в нежно-лимонном тумане, и разогретая земля пахла густо и сладко.
— Хорошо! — несколько раз повторила Лиза. — Боже, как хорошо! Даже не верится, что может быть так верной в этой проклятой неметчине.
…В приёмной начальника политотдела Рыжих у окна работал адъютант полковника, за другим столом вольнонаёмная машинистка сердито стучала по клавишам машинки, и в воздухе мелькали её наманикюренные ногти. Зубов заметил, что Лиза посмотрела на свои, давно уже не видевшие лака.
Дом, который занимал начальник политотдела в отгороженном шлагбаумом квартале города Зельдина, принадлежал богатому немцу. Панели в приёмной обиты красным деревом. По углам стояли красивые вазы в виде древнегреческих амфор, на стенах рога, обилие их особенно поражало в самом кабинете Рыжих, где был камин, ковры и пальма около письменного стола.
Зубов и Лиза осторожно присели на краешек дивана под какой-то массивной рамой, не слишком уверенные в крепости крюков, на которых держалась картина. Вместе с ними тут находилось ещё несколько офицеров из дивизии, подполковник — лектор из Главпура и корреспондент Всесоюзного радио.
Рыжих, плотный, кряжистый, с крупным лицом, почти всегда улыбающийся, с выпяченными вперёд губами, которые только усиливали впечатление добродушия
Дел и забот у него сейчас действительно было много. Зубов и сам видел, как осложнилась политическая работа в частях за немецкой границей. Пропагандировавшийся в течение всей войны лозунг: «Где бы ты ни увидел немца — убей его!» — нуждался теперь в серьёзных поправках. На повестку дня остро встал вопрос об отношении к немецкому населению, к тем, кто не имел непосредственного касательства к нацистским зверствам и всей гитлеровской военной и политической машине.
Стоявший около начальника политотдела незнакомый Зубову майор зачитывал вслух выдержки из своего политдонесения, и Рыжих, подняв палец, отмечал таким образом поучительную серьёзность излагаемых фактов.
— «В России немцы не считались с нашими семьями, сжигали дома, вешали народ, расстреливали, а мы их жалеем, да ещё кормить начинаем — недостойны они этого». Это заявил старшина Скотько, — пояснил майор.
— Понятно, читай ещё, — приказал Рыжих.
— «Мне жаль отдавать немцу не только хлеб, но даже воду». Слова лейтенанта Шехонцева.
— Дальше.
— «Мы слишком добры стали к немцам. Даже материальные условия жизни обеспечиваем. Скоро забыли об их злодеяниях, которые они совершали на нашей земле…» Солдат Горбунов.
— Хватит. Какой даёшь анализ этому? — спросил Рыжих майора и тут же сам ответил: — А вот такой — недоработка наша, товарищи! Слабо разъясняем великую освободительную миссию нашей армии и на тему: будущее свободной демократической Германии.
— Ясно, товарищ полковник, — отчеканил майор.
— Ясно, да, видать, не очень. Если бы тут не посторонние, я бы тебе напомнил, какие у вас в дивизии есть безобразные факты. Недисциплинированность, грубое отношение к немкам, пьянки. И ещё кое-что похуже. Мы всё тут знаем и будем строго взыскивать.
— Ясно, товарищ полковник! — уже упавшим голосом повторил майор.
— Лектора из Главпура, — Рыжих кивнул на подполковника, — в первую очередь направим к вам. Обеспечьте все условия и так далее. И я сам приеду в дивизию, помогу вам, — закончил он, кивком головы отпуская майора.
И тут же спросил: «Чем могу служить?» — у корреспондента Радиокомитета.
Корреспондент — офицер с погонами капитана — попросил машину для переброски звукозаписывающей аппаратуры. Он искал героев прошедших боёв, чтобы записать их рассказы на плёнку.
— Машину дадим из автобата. В отношении героев я вас нацелю. Героев у нас много. Вы правильно выбрали нашу армию. Мы первыми выскочили к Одеру. Советую связаться с редакцией нашей армейской газеты. У них много героического материала. А в полках обращайтесь от моего имени к замполитам.
Когда ушли майор и корреспондент, Рыжих вздохнул, встал из-за стола, открыл форточку в сад, примыкавший к дому, и с минуту постоял у окна, дыша свежим воздухом.
— Я читал твоё донесение, Зубов, и хочу тебя спросить: ты давно в армии?