Открытое окно
Шрифт:
При этом сообщении я врезался плечом в фонарный столб. Мы только что прошли мимо почты.
– Прошу извинить, господин Канинхен, но я вспомнил, что должен послать домой телеграмму, – проговорил я не своим голосом. – Мы, кажется, прошли почту?
– Да, – ответил он, – из «Золотого корабля» человеку до всего близко. Давайте вернемся, а потом уже прямо пойдем к Винценцу. – Он весело рассмеялся. – Посылайте телеграмму!
Зал Главного почтамта Мейсена был в эту пору пуст. Только в одном окошке принимали телеграммы. Я взял бланк и, когда Канинхен отошел в сторону, написал вверху адрес моего
«Посол – доктор Александр Кригер».
Глава 10
Мы снова вышли на мокрую от дождя Постштрассе.
– Вы бывали когда-нибудь в Мейсене? – спросил Канинхен, пытаясь идти со мной нога в ногу.
– Нет, не бывал.
– Паршивый город. Одни любители фарфора, любители… черепков! И долго, коллега, вы здесь задержитесь?
– Мне нужно уехать завтра утром.
– Ну, тогда к Винценцу пойдем кружным путем, чтобы осмотреть город, – решил Канинхен. – В марках и в архитектуре я разбираюсь. – Он выпятил грудь и с миной знатока начал объяснять: – Обратите внимание, отсюда город поднимается в гору, до самого замка. Каким бы путем мы ни пошли, мы обязательно выйдем на большую Рыночную площадь. Пойдемте сюда. – Он стал бодро взбираться по крутой улочке.
Все напоминало памятную ночь в Эрфурте, только после дождя все казалось свежим и таинственным.
Двухэтажные домики тянулись по обеим сторонам узкой улочки, а из крошечных двориков открывался вид на крыши ниже расположенной части старого города. Черепичные прямоугольники крыш с торчащими – самых разнообразных форм – печными трубами блестели после дождя. Справа и слева вонзались в небо шпили кирх. Едва видимый в тумане замок надвигался на нас, тянулись кверху два острых шпиля на башнях собора, стоящего на холме у замка.
– Туда можно попасть только днем. Вечером не пускают. А днем? Хо-хо! Вы могли бы увидеть все в радиусе десяти – пятнадцати километров, – пыхтел Канинхен. – И Эльба оттуда выглядит иначе, и виноградники, и все, что находится по ту сторону реки. А теперь… ти-хо! Остановитесь. Мы специально ради этого и пришли!
Мы остановились у дома, из окна которого падал свет. Канинхен взглянул на циферблат своих часов и крепко сжал мою руку.
Мы находились на уровне галереи, опоясывающей у самой вершины знаменитую башню мейсенского собора святой Афры. Казалось, нас отделяло от него лишь несколько шагов, хотя у наших ног зияла пропасть глубиной в три-четыре этажа.
Зазвучали сначала одиночные, а затем постепенно переходящие в слитную мелодию звуки фарфоровых колоколов. Звуки неслись и кружились над крышами уснувшего города, как стаи порхающих птиц, оседали на холмах, где днем я видел виноградники, плыли к черной, покрытой туманом Эльбе и где-то там вместе с шумом волн сливались в незабываемую симфонию.
– Это единственные в мире часы с фарфоровыми колоколами, – объяснял Канинхен. – Днем не слышно так хорошо, как сейчас. А все то, что вы увидели по дороге, разве забудется?
За поворотом, в
– Читайте, дорогой коллега! – воскликнул Канинхен, в глазах которого зажглись веселые огоньки.
Между первым и вторым этажами я увидел нарисованную готическими буквами вывеску «Wincenz Richter».
Минуту спустя мы переступили порог мейсенского винного погребка Рихтера.
Господин архитектор чувствовал себя там как рыба в воде. Молодецким движением он сбросил с плеч свой плащ, повесил его на алебарду, служившую вешалкой, и, указав мне столик у окна, ринулся заказывать ужин.
В противоположном конце зала в освещенной фонарем нише виднелась стойка.
Я сидел как зачарованный. Заведение внутри напоминало средневековый кабачок: старинные табуреты, столы из твердого дерева, которое не впитывало нп жир, ни вино, на стенах разнообразное, возможно даже уникальное, оружие, в шкафах полно старинных чаш и кубков, и повсюду бочки и бочонки, насчитывающие по нескольку сот лет, дубовые стропила, почерневшие от сажи лучин, масляных ламп и сальных свечей. Две хлопочущие дородные девушки, несмотря на современное платье, выглядели, как Дульцинеи, воспетые трубадурами!
Тем временем в нише, полной кружек и зеленого стекла, появилась пышнотелая женщина в поварском колпаке.
– Две огромные щуки, Берта! – загремел маленький архитектор. – Где там Руди? Позвать немедленно Руди!
– Да-да, господин архитектор. – Женщина исчезла за кухонной дверью, а у стойки появился неуклюжий с виду кельнер лет двадцати.
– Руди! – воскликнул Канинхен. – Ты должен сейчас же наполнить бутыль вином из лучшей бочки! Сегодня я устраиваю пир! Понял?
– О да, господин архитектор! – подтвердил Руди.
Канинхен обернулся, осмотрел зал и двинулся в мою сторону. Он шел, выпятив грудь, задрав кверху голову, чтобы казаться выше, на ходу здоровался с приятелями, знакомыми ему, очевидно, по прежним гулянкам.
Руди, в коротких кожаных тирольских штанах, обойдя Канинхена, поставил на стол зеленую бутыль.
Так начался наш неповторимый пир, открытый тостом в честь «Баварской семерки».
– Такого вина, как у Рихтера, нет нигде на свете, – чокался со мной довольный, с разрумянившимися щеками господин архитектор.
Глаза его горели, как свечки. Он громко причмокивал, поглаживая себя по круглому брюшку, и говорил, говорил, говорил без умолку.
Я слушал и позволял доливать вино в свою кружку. – Да, мой дорогой коллега, – говорил он с пафосом, – филателисты – это люди, вылепленные из особой глины! Мир принадлежит филателистам! Вот так! А все остальное – суета сует до скончания мира. Только этот небольшой, почти крошечный лоскуток бумаги достоин наших усилий и устремлений. В нем, как в линзе, концентрируется весь наш мир. Он переносит нас в страну счастья. Позволяет уйти от забот. Отвлекает от повседневных хлопот. Делает человека более благородным и возвышенным…