Открытие
Шрифт:
— Один вид иного пьяницы вызывает в нормальном человеке ярость, — упорствовал Женя, — а такой запивоха, как был отец Игоря, — вдвойне!
— Ну, это из области тонких эмоций, — сказала Люся. — А следствие имеет дело с деяниями и квалифицирует их по закону...
— И ты считаешь, все верно там квалифицировали? — кивнул Женя на папку.
— Послушайте сами выводы обвинительного заключения. — Люся прочитала: — «...На основании вышеизложенного Бандуреев Игорь Петрович, рождения 25 мая 1938 года, уроженец г. Витимска Иркутской области, русский, образование высшее, холост, беспартийный,
Люся впилась в свою короткую стрижку пятерней — у нее был вид врача, который прочитал диагноз неизлечимой болезни.
— Сколько же лет ему корячиться? — проговорил Женя, теребя свои лохматые рыжие унты. — По этой, по сто третьей?
— От трех до десяти лет, — объяснила Люся. — Умышленное убийство, совершенное без отягчающих обстоятельств...
— А если защищать хорошенько? — спросил Женя.
— Ну, если бы найти смягчающие обстоятельства, — терпеливо разъясняла Люся, — можно было бы биться за сто четвертую...
— А эта чем лучше?'
Люся легко, будто перед глазами был текст Уголовного кодекса РСФСР, процитировала статью:
— «Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего, а равно вызванного другими противозаконными действиями потерпевшего, если эти действия повлекли или могли повлечь тяжкие последствия для виновного или его близких, — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет или исправительными работами на срок до одного года».
Женя развел кулаки, чтобы сшибить их, как делал, когда волновался, но тут пришла ясная мысль.
— Игорь всю жизнь искуплял бы вину на наших поисковых работах, — сказал он, — геолог, каких мало, сами знаете...
— Этого недостаточно, чтобы просить сто четвертую, — ответила Люся со вздохом. — Необходимо доказать состояние сильного душевного волнения, или аффекта, но для этого нужна доказательная зацепка!
— Ну и найдем! — загорячился Женя, будто сам был свидетелем убийства. — Это же не просто случилось, постепенно нарастало и взорвалось!
— В том-то и дело, что просто, Женя, — подал свой сочный голос Слон. — Переволновался, считай, на стороне, пришел, увидел и убил...
— Зачем ты огрубляешь, Слон? — перебил его Женя. — Что мы, не знаем Игоря?
— Плохо знаем, — сказал Слон, печально кивнув на Люсину папку. — Там он все о себе сказал, честно, без пощады. Крепкий парень — ничего не скажешь.
— Ну и что же, нам нечего добавить? — спросил Борис Петрович.
— Ничего подобного! — воскликнул Женя. — Мы так просто не отступим!
— А я что, предлагаю отступать? — отозвался Слон, обиженно мигая по-детски нежными ресницами. — Будем слушать, а потом делать выводы... До сих пор вроде кагалом решали...
— Плохо решали, — подал голос Борис
Женя не вынес взгляда корящих глаз Бориса Петровича и, будто сам виноватый больше всех, снова принялся растирать мокрое пятно под ногами. Нет, он никак не мог смириться с мыслью, что Игорь Бандуреев, этот вечно озадаченный ушастик с припухлыми губами и затаенной печалью в узких глазах, совершил преднамеренное убийство.
— Поискать бы такое, — заговорил Женя, мучительно прищелкивая пальцами, — что могло быть сигналом к сильному волнению... Может, пробормотал что-нибудь отец... Бывает же, от одного слова кровь ударит в голову...
— Нет, ничего не было сказано, — ответила Люся, — следствие тут однозначно.
— Надо вести собственное следствие по твоим материалам, Люся, — заметил учитель. — Этакое поисково-литературное расследование!
— Литературно-поисковое, — ревниво уточнил Борис Петрович, делая ударение на слове «поисковое».
— А я и собрала вас для этого, — ответила Люся. — Я, как адвокат, выудила из моего подзащитного все, что могла, и даже больше! — Она зашелестела листочками из папки. — И вообще мы разговаривали с ним по душам... Он всю жизнь свою рассказал, как на духу, и я написала целое сочинение. — Люся потрясла ворохом разнокалиберных листков, исписанных обычными буквами и крючками стенографии. — Да плюс письма его к любимому человеку и от нее к нему! То есть, как адвокат я собрала богатейший материал! — Она сбила листки в аккуратную стопку и предложила: — Я вам почитаю, парни, о том, как он дошел до жизни такой, а вы, может, подскажете защитнику что-нибудь доброе...
— Слушаем! — Слон поудобнее расположился в своем кресле.
Люся, поджав губы, задумалась на мгновение и начала рассказ ровным голосом. Только пальцы ее нет-нет да и срывались на дробь, и тогда казалось, что это не ногти, а огоньки пляшут по строчкам заметок.
— Игорь считает, эта история началась в послевоенное время, когда сравнялось ему десять лет...
1
В тот воскресный вечер на чистых стенах Игоревой комнаты струились солнечные блики. В форточку веял со двора дурманный запах зацветающего свиного багульника. Из-за двери донесся бодрый голос отца:
Широка страна моя родная!..Игорь невольно посмотрел на огромную карту, что висела на стене его комнаты. Он уже легко находил на этой карте среди синих рек и коричневых гор надпись «Витимск». Были города с большими кружочками, но Витимск обозначался маленькой точкой. В их доме еще велись разговоры про недавнюю войну с фашистской Германией, а потом с Японией. Игорь знал, что через соседний город Куринск на запад летали американские самолеты в последние дни войны. И его отец принес домой сначала тушенку и сыр в блестящей обертке, потом кожаную куртку со всевозможными ремешками и застежками, наконец, спальный мешок из гагачьего пуха. «Американские дары, — объяснял он, — приходится покупать нам за чистое золото».