Откровение
Шрифт:
— Это очень древний бог нашего племени. Даже сейчас, когда мы приняли истинную веру, мы чтим его, ибо явился в тяжкий час, когда мы были на грани истребления. Он пал с небес в страшном грохоте и блеске молний, развеял врагов как могучий ветер уносит сухие листья. Он накормил сирых, вылечил больных, покрыл всех наших женщин и девиц, отчего в нашем племени появились сильные телом дети, а утром отбыл так же мощно в блеске могучего бога.
— Демона, — поправил Томас.
Он благочестиво перекрестился,
— Я уже все узнал. И взял. Пошли. Теперь уже близко.
Он распрощался с бедуинами, Томас кивнул благожелательно, солнце обрушилось с яростью, как будто кто-то сыпанул на плечи жаровню раскаленных углей. Томас, освеженный купанием, шел бодро, воспринимал мир ярким и чистым, запахи улавливал за сто миль, а когда в ноздрях защекотало, сказал саркастически:
— Ну и нажрался же ты! Что за бедуины, если пьют вино? Или аллах в пути позволяет вольности?
— Мне достаточно одного кубка, — сказал Олег кротко. Заметив недоверчивый взгляд Томаса, пояснил: — Но, выпив этот кубок, я становлюсь совсем другим человеком!.
— Ну и что?
— А то, что этому человеку тоже хочется выпить.
Томас хохотнул, в калике живет даже не два человека, а множество, судя по тому, сколько может выпить, оглянулся на удаляющийся оазис:
— А чего таким страшилищем тебя изобразили?
Он думал, что Олег на шутку ответит шуткой, но отшельник за время странствий хоть и обучился почти всему на свете, но только чувства юмора так и не обрел:
— Как умеют... Не всегда же пешком и с палочкой. Куда-то торопился.
Томас отшатнулся. Волосы встали дыбом. Он ощутил, как затряслись руки, а голос сорвался на жалкий писк:
— Так это был... ты?
— Ты ж сам заметил, что похож.
— Ну... — прошептал Томас, земля под ним шатнулась. Он ощутил как барханы снова закачались как волны, а воздух задрожал. — Это я так, подразнить! Я ж не думал, что в самом деле! Хотя у того чудища руки-крюки, морда ящиком... похож. Значит, ты? Торопился? Торопился, но всех женщин...
Олег объяснил равнодушно, только взгляд чуть потеплел:
— А я тогда пробовал путь всяческих излишеств. В том числе и, ну, этих. Понимаешь, учений как правильно жить на свете — до чьей-то матери, но где-то наверняка есть ценное зерно. Однако отрицать, не глядя, это все равно, что бранить вино, ни разу не попробовав. Настоящая мудрость приходит, когда все узнаешь на своей шкуре.
— А если на чужой?
— Тогда это ученость.
Томас оглянулся. Даже на расстоянии он различал, что неведомым резчикам удалось выразить мощь и свирепость древнего бога. Томас прошептал:
— Бедный
Калика с сомнением поднял брови:
— Женщину?
— Ну и что, — возразил Томас горячо, — она ж мать нашего бога! Матери даже крокодил не откажет, а наш милосердный Господь не крокодил какой-нибудь с берегов Стибра!.
— Все-таки женщина, — проговорил калика с сомнением. — Не совестно? Может, это и по-рыцарски, но не совсем по-мужски. Когда сирые да увечные молят о помощи, понятно. Заступница, мол. А мы? Мы сами заступники.
— Гореть тебе в огне, — повторил Томас. Он вздохнул. — За гордыню, за волшбу, за всех баб, которых по дороге, не снимая лыж... И за то, что все учения пробовал на своей шкуре... на шкуре пробовал, так и поверю! Про эти все сатанинские учения, гнусные и растленные, нам полковой прелат та-а-а-акое рассказывал жаркими сарацинскими ночами. Потом рыцари на стену лезли, от тоски выли, все с искушениями боролись. Да и мне перепадет на орехи, что с тобой, язычником гнусным общаюсь!
Калика сказал равнодушно:
— Лучший способ преодолеть искушение — это поддаться ему. Сразу потом понимаешь, что не искушение оно вовсе, а так — видимость. Что бороться с ним легко, что зазря время потерял, и тебе это вовсе не нужно.
— Правда? — спросил Томас с надеждой.
— Проверено, — уверил калика. — Много-много раз!..
Томас сожалеюще оглянулся на исчезающие шатры кочевников. Похоже, золотые монеты мог бы с такой же пользой и сам выбросить в песок.
Глава 12
Впереди вздымалось плато. Не слишком высокое, но у пустыни сил не хватило, чтобы победно идти горячими волнами оранжевого песка. Дальше тянулось твердая земля, кое-где зеленели клочья травы, хотя земля была сухая, выжженная, готовая перейти на сторону песка. А его массы, в отличие от морских волн, разбившись о твердыню, не отступили, не растворились, а угрюмо накапливали силы, ветер неспешно наметал барханы выше, и оранжевые волны настойчиво поднимались, уже видя, что окончательная победа будет за ними.
Калика мрачнел, рыжие брови нависли над зелеными глазами злыми кустиками. Глаза сверкали недобро. Томас попробовал утешить:
— Да что тебе? Меньше будет на свете сарацин, зато больше христиан.
— Как будто песок остановится, — огрызнулся Олег. — Нет, песок — это уже все, конец. После Болота — Лес, после Леса — Степь, после Степи — Пески, а после Песка... Надо что-то придумать. Мне песок пятки печет, а в сапогах по пустыне — только дикие франки могут.
Томас ахнул:
— Да когда это будет?