Отель «Прага»
Шрифт:
Она узнала его. Не сразу, а когда уже ехали по улице и он опять что-то говорил ей, улыбаясь, а она кивала, ничего не соображая. Это был Алекс Пулитц, ее сосед по двору, художник. Она знала, что у него жена и сын, больной ДЦП. Она часто видела его младшего брата Эрика, развязного парня с красивой наглой физиономией, которого побаивалась даже острая на язык Марго. Но в общем эта семья была ей незнакома, разве что визуально. Таких был полон двор, по периметру которого стояли четыре двухэтажных дома и в каждом было по два подъезда.
Он тоже узнал ее. Немного придя в себя, Лина наконец начала разбирать слова и тогда услышала вопрос:
– Мы ведь
– Да, – ответила она севшим голосом. – Вы в подъезде напротив…
– Тем более пора познакомиться, – сказал он и, мельком взглянув на нее, протянул ей руку. – Александр. Или Алекс.
– Я знаю…
Она и в самом деле слышала однажды во дворе, как его называла жена.
– А тебя как зовут, детка?
– Лина.
– Неплохо, – кивнув, произнес он. – По крайней мере, у родителей есть фантазия.
– А мою сестру зовут Марго.
– Слышу в голосе мстительные нотки. А что? Марго – тоже красиво. Нет?
– Нет.
– Ладно, нет так нет…
Он остановил машину возле своего подъезда. Лина с легким сожалением увидела, что двор почти пуст, если не считать стайки малышей, играющих с мячиком. С другой стороны, в настоящий момент отсутствие свидетелей было даже к лучшему, учитывая мокрый зад и грязную одежду. Может быть – усиленно начало работать воображение – ей еще не раз придется выйти из этой шикарной машины и войти в подъезд вместе с этим шикарным взрослым мужчиной, только она уже будет в красивом платье, в туфлях на каблуке (можно взять у мамы, у нее есть модные, «на выход», белые), и с высоко поднятой головой.
– Я вам сиденье испачкала… – сказала Лина.
– Ничего, высохнет – я щеткой почищу. Вылезай. Сейчас пойдем к нам, будем приводить тебя в порядок.
Лина опустила голову и следом за ним поспешила к подъезду. Он открыл дверь, пропустил ее вперед. Она юркнула внутрь и испытала немалое облегчение, попав наконец в полутьму, подальше от посторонних глаз, – все же вид у нее сейчас был почти что неприличный. Или точнее – совсем неприличный.
***
В том юном возрасте, да и в более старшем тоже, она в последнюю очередь обращала внимание на вещи материальные – квартира, ремонт, наряды, украшения и тому подобное были для нее совсем незначимы и малоинтересны. То, что могло ее заворожить, существовало вне мещанских категорий: внешность, голос, улыбка, взгляд. Как всякий романтик, Лина выбирала глазами и ушами, а вовсе не разумом. Так она выбрала Гиля, так – избежала знакомства с алтайским мальчиком, так была сражена наповал тридцатисемилетним Алексом Пулитцем.
Впрочем, он и в самом деле тогда был очень хорош. Худощавый – и при этом развитый физически, с сильными красивыми руками, подвижный, легкий, – он одним своим обликом сразу производил впечатление, которое лишь усиливала его художественная внешность. На худом лице бриллиантами сияли совершенно необыкновенные глаза редкого ярко-голубого цвета. Лина, кстати, тогда еще не видела бриллиантов в реальности, только раз по телевизору, в каком-то детективном фильме, но подумала именно так: «глаза как бриллианты». Возле уголков крупного рта были ямочки, от которых при улыбке расходились крошечные скобки. Кожа была слегка обветрена и загорела. Позже Лина узнала, что он довольно много времени проводит на природе, с мольбертом. Еще позже она узнала, что он почти не пишет пейзажей, а на природу уходит по каким-то своим причинам. Может быть, ему просто нравится вид полулеса и полуполя, притулившихся у окраины Лалина.
Любая
В квартире никого не было. Алекс провел Лину в комнату, порылся в шкафу, достал несколько вещей и охапкой сунул ей в руки, сказал, чтобы она переоделась, и вышел.
Некоторое время Лина стояла в своем тупом анабиозе, прижав к груди чужие вещи, от которых исходил легкий, едва ощутимый аромат французских духов, и опять ничего не соображала. Затем очнулась, осмотрелась.
Комната была довольно большая, но вся заставленная мебелью: тахта у стены, небольшой диван – у противоположной стены, огромный шкаф, трюмо, два стула, два кресла, торшер, стол, и – картины. Некоторые висели на стенах, но большинство просто стояли на полу, между тахтой и окном, прислоненные друг к другу. Тщательно натертый мастикой, но уже потрескавшийся паркет был точь-в-точь такой же, как в квартире Лины. Обои тоже были такими же, только в Лининой комнате основной фон орнамента на них был светло-розовый, а здесь – серебристо-серый.
Две картины из тех, что висели на стенах, изображали красивую изящную молодую женщину. Ее лицо показалось Лине знакомым и несколько секунд спустя она догадалась, что это жена Алекса. Разумеется, Лина не раз видела ее во дворе, только в обыденном виде, а не в таком поэтичном. Здесь на ней была только полупрозрачная накидка, сквозь которую виднелась небольшая грудь, а внизу живота даже проглядывал темный треугольничек. Лина слегка покраснела, но продолжала рассматривать картину. Жена Алекса казалась на ней феей – воздушной, тонкой, легкой. На другой картине та же фея была вообще лишена всякого прикрытия, но это почему-то не вызывало смущения, даже у стыдливой Лины. Вот только живот феи словно просвечивал, но в нем были видны не обычные внутренности, а крошечный ребенок, свернувшийся клубочком, а еще луна и звезды.
Остальные картины Лина разглядывать уже не стала, и без того потратила довольно времени. Она быстро скинула с себя грязную одежду, а потом надела ту, что дал ей Алекс: легкий сиреневый свитерок с круглым вырезом и черные брюки. Все это оказалось ей немного велико, что было даже хорошо, потому что мокрые трусы пришлось снять и сунуть в карман брюк, и будь брюки поменьше размером, виден был бы и этот позорный комок в кармане, и то, что Лина без нижнего белья.
Перед тем как выйти из комнаты, она покрутилась перед зеркалами трюмо. О ее фиаско напоминали только грязные разводы на щеках и ссадины на ладонях, в остальном все было прекрасно и выглядела она замечательно, почти как взрослая.
Она еще не осознавала, что хотела произвести впечатление на Алекса, но уже делала для этого все, что было в ее силах. Грусть в глазах (при том, что никакой грусти она не испытывала, а стресс от унижения и боли прошел без следа), легкий румянец (бледная от природы, сейчас она просто как следует потерла щеки пальцами, заодно размазав грязь) – больше она ничего не смогла придумать. Подхватив с пола свои грязные вещи, она вышла из комнаты. В тот же момент Алекс вышел из кухни. Они остановились на секунду в разных концах коридора. Лине показалось, что он потрясен ее красотой. Но он улыбнулся, и она поняла, что ошиблась.