Отец
Шрифт:
Потом мы сидели за деревянным столом и ели зеленый лук, яйца, черный хлеб и запивали все молоком.
— Ну, дочка, устала наверно? — спросил отец. — Сейчас поедем домой.
Я отрицательно замотала головой. Больше всего я боялась, что отец никогда не будет меня брать с собой, если я сознаюсь, что устала.
Напоив лошадь, отец погрузил свою железку в тарантас, посадил меня и стал прощаться с кузнецами.
— Будет какая нужда, — сказал один из них, — всегда тебе поможем, Василич. Не сумлевайся.
И мы поехали. Уже в трех километрах от нашей деревушки, мы проезжали Тельман, или как мы еще
Отец, как бы разговаривая сам с собой, сказал:
— Эх, умеют же жить люди! Всё у них есть. Вот бы нам так.
Тогда я совсем не понимала, что он этим хотел сказать.
К дому мы уже подъезжали на закате солнца. Я совсем сморилась. На крыльце стояли бабушка и мама. Бабушка взяла меня на руки и понесла в дом. Сквозь дрему я слышала её ворчание:
— И что за моду взял, таскать за собой всюду девчонку, эк, как она сморилась.
А с улицы доносился разговор и мамин смех.
Глава 2
СУСЛИКИ
После войны в деревнях было голодно. Ни хлеба, ни до хлеба. Я и старшая сестра бродили по холмам и собирали кашку, зерна её были очень похожи на пшено. Из этих семян бабушка варила нам кашу с молоком. А с весны до осени у нас на столе и мясо появлялось — мясо сусликов.
Ходили мы их выливать с братом. Он старше меня на семь лет. Я лила воду в нору, а брат, как только суслик показывался из норы, ловил его. Потом обдирал с них шкурки и мама в большом ведерном чугуне зажаривала их в русской печи. Нежное, сладкое мясо, чуть пахнущее травой. Бабушка плевалась, глядя как мы уминаем этих сусликов, мама посмеивалась, но тоже ела с нами… а вот отцовскую реакцию никто не мог предвидеть. Наш отец работал трактористом. Дни и ночи в поле, зимой на центральной усадьбе ремонтировал трактора. Так что дома мы его очень редко видели.
Мама рассказывала, когда шла война, отец рвался на фронт. В районе как раз военкомат проводил очередную мобилизацию — не хватало танкистов. А, как известно, что трактор, что танк, в управлении ими разница небольшая. Отец решил показать лучший результат, чтобы его призвали на фронт. Показать-то он показал себя лучшим, да выводы сделали другие.
— Ну Иван Васильевич, — сказал военком, — вижу, что ты тракторист отменный, именно поэтому на тебя надежда, справишься с пахотой, посевом и уборкой. Оставляем тебя на трудовом фронте.
Вот так и получилось, что ни в войну, ни после войны мы отца почти не видели.
В один из дней, для нас совсем оказавшимся печальным, мы с братом столько наловили сусликов, что можно было еще соседей накормить. Мама затопила печь и на всю ночь поставила в неё чугун с сусликами.
— Пусть хорошо утомятся, — сказала она.
И мы уже предвкушали, как завтра утром мать вынет чугун из печи, и как мы все наедимся мяса. Так, да не совсем и так получилось.
Чугун мать вынула из печи, поставила на лавку, открыла крышку, и из него пошел такой вкусный запах жареного мяса. А тут, вот он на пороге, отец.
— Мать! — крикнул он. — Никак у нас мясо появилось? Откуда?
Мать спроста
— Суслики это, Ванюшка с Шурой наловили, а я зажарила. Вкусно!
Мне никогда не забыть, что сделалось с отцом. Он вылетел на улицу и его стало тошнить. Просто наизнанку выворачивало. Мы, дети, испуганные забились по углам, а мать причитала над отцом:
— Отец, да что с тобой? Господи, не отравился ли ты чем?
Ей еще было невдомек, что виной всему суслики.
Немного отдышавшись, отец молчком зашел в избу, взял тряпкой чугун, вынес его на улицу, отворачиваясь от него как можно дальше, и со всего маху зашвырнул его в овраг.
— Чтоб я этой падали в доме не видел больше! — кричал он. — И не смейте чугун назад принести!
Бабушка и тут подсуетилась:
— Говорила я им, говорила, так не слушались, окаянные. Видано ли, такую пакость в рот брать?! Тьфу! Лучше с голоду умереть!
Больше мы сусликов домой не приносили. От греха подальше. Наловим, нажарим на костре, наедимся до отвала, а домой ни, ни.
Меня отец своим поступком очень удивил. Вырос в деревне, откуда такая, несвойственная деревенским жителям, брезгливость? Такая разборчивость? Ну, ладно еще бабушка, она знавала лучшие времена, но отец…?
Потом, уже позже, когда я подросла, мне открылись еще многие его причуды: он не ел ничего консервированного, если это не было приготовлено дома. Не разрешал покупать или брать в совхозной кладовой мясо — "дохлятка", говорил он. За всю жизнь не съел куска колбасы.
А эти суслики мне запомнились надолго. Так и вижу, как в овраг летит чугун, зажаренные суслики и отца с искаженным от гнева лицом.
Глава 3
ПЕРЕЕЗДЫ
На моей памяти мы переезжали из одного селения в другое дважды, не считая чуть было не состоявшегося переезда аж в самую Америку. Как рассказывала мать, это случилось в 1939 году.
Немцам из Сузанова разрешили выехать, по желанию, в Германию или Америку.
И тронулось Сузаново. Вот тогда-то и получил отец предложение от одной немецкой семьи уехать с ними в Америку. Обещали золотые горы. Мол, там такому хозяину, как отец, будет где развернуться. И отец было совсем согласился. Когда он обнародовал свое желание уехать в Америку родным, в семье поднялся вой. Бабушка швырялась ухватами и кочергой, мама плакала навзрыд и обзывала отца дураком. Пока между ними шла борьба, кто кого "победит", вышел немцам запрет на выезд. Успели уехать те, кто всё бросил и отправился налегке. А кто хотел пристроить всё нажитое добро и получить за это деньги, с отъездом затянули и потом так и остались на месте. Но треть населения Сузаново лишилось. Вопрос отъезда нашей семьи в Америку сам собой отпал.
Так и прожили мы в нашей деревушке без названия до 1948 года. А по осени отцу предложили перебраться на центральную усадьбу, где ремонтировались зимой трактора, а лучше отца этого делать никто не мог. Недаром он за свой каторжный труд в годы войны, за свои золотые руки получил медаль "За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны".
Бабушка с нами ехать наотрез отказалась. Да и за хозяйством — корова, пяток овец, куры — нужно было присмотреть. С собой всё это не повезешь, потому что некуда было везти.