Отец
Шрифт:
Одно только смущало Нину: при всей своей страстной любви к ней фон Шульц и не думал заикаться о браке. Правда, они были люди различных наций и рас, подданные двух различных государств, но это не могло, казалось, иметь какое бы то ни было значение пред стихийной силой любви молодых людей.
Так думала Нина, так думали и её родители, гостеприимно принимавшие у себя фон Шульца и со стесненным сердцем готовые уже дать согласие на брак Нины с иностранцем, имея прежде всего в виду счастье обожаемой дочери.
Но фон Шульц все еще медлил с официальным предложением. Он, казалось, забыл
А волноваться и кипеть было чем бесспорно. Прошла целая вереница потрясающих событий в последние дни: сараевское убийство, ультиматум и объявление войны Сербии Австрией, вмешательство России, бомбардировка Белграда, напряженное состояние двух ближайших европейских соседок и слухи о новой войне.
И вот грянуло небесным громом последнее известие. Менее всего Нина ожидала этого, менее всех, может быть, была приготовлена к нему. Была наконец объявлена Германией, изо всех сил поддерживающей Австрию, война России, и курортная публика, охваченная паникой, стала спешно покидать австрийский курорт.
V
— О, какой ужас!
Наталья Семеновна, красная, потная, со сбившимся на бок тюрбаном прически, охала и ахала в уголку только что занятого купе. В это купе, помимо них, набилось еще с полдесятка других русских, бежавших из курорта. Полковник и обе дочери Ремизовых были тут же.
Из курорта они выбрались кое-как, несмотря на сумятицу и волнение, оставив в Австрии половину багажа и с трудом добравшись до Ангальтского вокзала в Берлине. Здесь, при проезде к другому вокзалу, им пришлось быть свидетелями антирусских демонстраций. Обычно тихие и спокойные берлинцы, теперь словно преобразились; то и дело дефилировали с национальными германскими флагами и портретами Вильгельма воинственно настроенные манифестанты. Крики «Хох, хох» кайзеру Вильгельму, «хох» славной германской армии и народу не прерывались. Очень скоро они смешались с другими: «Долой Россию! Долой русских! Да здравствует Германия! Да здравствует непобедимый кайзер Вильгельм!»
Ремизовы в закрытом автомобиле пробрались на вокзал. Но и там они не могли чувствовать себя в безопасности, потому что толпа манифестантов провожала запасных и неистовствовала и здесь не менее, нежели на улицах.
Наконец, после долгих пререканий, умаливаний станционного начальства, Ремизовых впустили, вместе с полудесятком других счастливцев и счастливиц, в душный вагон.
— Вы — русские? — заглянув сюда, спросил без тени враждебности какой-то тип из станционного начальства и, не дожидаясь ответа, быстро-быстро стал забрасывать их словами: — куда вы едете? Ваша граница уже занята нашими доблестными войсками. Вержболово взято… Ковно взято… Варшава взята… Наша армия подвигается к Москве, к сердцу России… Вам не для чего ехать теперь.
Наталья Семеновна помертвела при этих словах. Не мог не смутиться и полковник. Маруся застыла с растерянными глазами и испуганным лицом, готовая разрыдаться.
— Мамочка… Папа… Да что же это?
И вдруг Павел Федорович побагровел и затопал ногами, наступая
— Что? Как вы смели сказать, что Варшава взята, что ваши уже под Москвой? Да знаете ли вы, что за это, за это…
— Потише, потише! — в свою очередь загорячился немец. — Да знаете ли вы, что я сам могу вас…
Но немцу не пришлось докончить. Ремизовы бросились занимать места вместе с хлынувшей в купе остальной публикой. Всегда пунктуальное немецкое железнодорожное сообщение нельзя было узнать. Охваченная страхом за свою свободу, боясь остаться в плену у немцев, публика чуть ли не с боя брала места. Вагонная прислуга растерялась. Пассажирские поезда опаздывали, а многие вовсе не шли, отданные в распоряжение войска. И, только по выезде из Берлина и его бесконечных предместий, измученным путешественникам показалось, что их дело отъезда с вражеской территории налажено в конце концов.
Монотонно-мерно выстукивали свою однообразную мелодию колеса поезда. Последний подвигался нынче вперед с далеко не свойственной немецким поездам медленностью.
Под мерное постукивание колес Нина совершенно потеряла представление о действительности и погрузилась вся с головой в свои мысли.
Только два дня тому назад она узнала об объявлении германцами войны, а сколько уже произошло перемен, ужасных перемен с тех пор в её личной жизни! Её красивый, тонкий, как аромат неведомого цветка, роман кончился, грубо оборванный на полуфразе. В день объявления войны фон Шульц исчез, не сказав ни слова ей, Нине. Её сердце, сочившееся кровью, посылало ему вдогонку тысячу упреков, обвинений, угроз. Но что значили её упреки, обвинения, угрозы и обида теперь, когда его не было с ней? Его не было, он ушел, но чувство к нему осталось, злое и страстное, гневное и нежное в одно и то же время, но безусловно большое, громадное. Если бы фон Шульц снова очутился подле неё, Нина простила бы ему, кажется, и этот вероломный отъезд, и всю его жестокость по отношению к ней, полюбившей его этой громадной любовью.
Но сердце, маленькое кровавое, израненное сердечко девушки говорило за то, что Карл фон Шульц исчез навсегда из её жизни.
VI
С трудом, уже за час до большой остановки у крупного немецкого центра, удалось задремать, но сквозь сон, чуткий и мятежный, Нина слышала, как две еврейки из Вильны вполголоса разговаривали с её родителями.
— Мы еще счастливы, — говорила одна из них, постарше — нам все же удалось вырваться вовремя и найти место в поезде. Но что будет потом — одному Богу известно.
— Что будет? Да весьма понятно: всех запоздавших выбраться объявят военнопленными и отправляет в глубь Германии, — подхватила другая, помоложе.
— Ну, этого быть не может! Во-первых, между путешественниками преобладают женщины и дети. Какие же они военнопленные, скажите на милость! — рассердился полковник Ремизов.
— Ах, разве для «этих» существуют какие-нибудь законы! — вмешалась в разговор пожилая дама из Петербурга.
— Папочка, а если нас действительно не пропустят через границу? — теребя отца за руку, с испуганными глазами шепнула Маруся.