Отец
Шрифт:
Жуткое оцепенение охватило старого человека. Он с усилием заставил себя повернуться и, убыстряя шаги, пошел к высоким домам с ясными окнами. В магазине он купил водки, засунул по бутылке в карманы и пошел к остановке.
Ни автобусов, ни трамваев на остановке не оказалось. Не виднелись они и вдали. Наверное, застряли где-нибудь у железнодорожного переезда. Александр Николаевич зашагал под гору по шоссе. И здесь, на шоссе, катались на салазках детишки; по обочине, свистя лыжами, пробегали парни и девушки.
Остались позади освещенные дома крекингского поселка; за оврагом,
Александр Николаевич посмотрел на звезды, все еще мутно светившие с неба. Да, звезды вечные, и огни на земле тоже вечные, и не говорят ли эти теплые земные огни, сверкающие в когда-то пустынной степи, о крови, труде, о жизни поколений людей?
«А Митька? Он тоже… И работал, и воевал, и вот до сих пор служит», — вдруг подумал Александр Николаевич.
III
Когда, побрившись, Александр Николаевич подошел к дому, он встретил около крыльца своего младшего сына, десятиклассника Анатолия. Анатолий был любитель лыж, а покататься ему, загруженному школьными заданиями, удавалось лишь по субботам. Он уже накатался и счищал снег с лыж варежкой.
— Ну что дома? — спросил Александр Николаевич.
— Кажется, приехал. Вроде, такси было, с минуту назад отъехало.
В прихожей Александру Николаевичу бросилась в глаза морская шинель с золотыми погонами и каракулевая ушанка с эмблемой. Старик вошел в комнату, неслышно ступая валенками, и остановился у двери.
Марина разгружала большой чемодан, стоявший на стуле. Две бутылки коньяку, бутылка какого-то вина с броской этикеткой, пышный торт с кремовыми цветами уже красовались на столе.
— Ну куда мне ее девать? Куда? — спрашивала Варвара Константиновна. Она держала большой кусок семги, прихватив его пергаментной бумагой; с бумаги стекал и капал на пол прозрачный розовый жир. — И зачем ты, Митенька, навез-то столько?
Алеша и Танечка, разворачивая шоколадки, с любопытством следили, как Марина выкладывает на стол кульки и свертки.
Сам Дмитрий стоял у комода, облокотясь на него левой рукой. Он расстегнул пуговицы парадной тужурки с золотым шитьем на воротнике и широкими галунами на рукавах. Белая крахмальная сорочка плотно облегала его туго перехваченный ремнем и оттого немного выпиравший поверх ремня живот. Он был плечист и массивен, и по его лицу, полному и красивому, можно было определить, что он себя чувствует в центре внимания. Он разговаривал с Артемом, сидевшим у стола без пиджака в одной шелковой сиреневой рубашке. Жена Артема Вика, стоя перед зеркалом и пуша свои волосы, бросала сердитые взгляды на мужа. Женя Балакова сидела возле Артема, рассеянно слушала разговор и с застывшей неопределенной улыбкой смотрела на хлопоты Марины и Варвары Константиновны.
— Вот он,
Дмитрий подтянулся и шагнул навстречу отцу. Обходя стол и стулья, он попытался призастегнуться, но так и не затолкал ни одной пуговицы в петлю.
Они трижды поцеловались.
— Да ты у нас, папка, молодцом! Тебя и годы не берут, — сказал Дмитрий, откачнувшись от Александра Николаевича и продолжая держать свои тяжелые вытянутые руки на его плечах.
— Это верно: не берут… Они только сразу хватают, — Александр Николаевич почувствовал в голосе Дмитрия фальшь; показалось, Дмитрий что-то скрывает за деланной радостью и чересчур внимательным сыновним взглядом. — Один, без супруги пожаловал?
— Один. Еле вырвался. Как из плена сбежал. — Дмитрий чуть посмеялся, отпустил плечи отца и шагнул в сторону.
— Так-так. — Александр Николаевич обошел стол и поздоровался за руку с Артемом.
— Здравствуй, папа, — сказал Артем просто, пожимая руку отца. — Гулять ходил?
— Гулять? — Александр Николаевич выставил из карманов на стол две поллитровки. — Видишь: командировку мне давали.
Артем стукнул бутылками.
— Ну и пображничаем же! Я тоже явился с горючим. А главное: угощение у нас столичное, сроду не едали. — Он насмешливым взглядом встретил Варвару Константиновну, принесшую, наконец, из кухни семгу в стеклянной вазе на тонкой ножке.
— Иди-ка, Марина, освободи тарелки от помидоров, — распорядилась Варвара Константиновна. — А вы, модницы, чего? Видите, не управляемся! — пристыдила она Вику и Женю.
Женщины дружно занялись столом. Александр Николаевич подсел к Артему. Дмитрий опустился на стул рядом с ними.
— Так как же, папа, живешь, работаешь? — спросил он.
— Как живу, сам видишь, а работаю… Работаю в три смены, — с сухой сдержанностью ответил отец и в свою очередь, словно из вежливости, а не потому, что ему это было интересно в самом деле, спросил: — А у тебя как дела? Надолго ли в отпуск?
— На все тридцать суток.
— Ишь. На весь отпуск, значит… А из какого же это плена ты сбежал?
— Да ведь дочь у меня школьница. Зинаида Федоровна вообще боготворит ее, а теперь вся жизнь моей маленькой семьи подчинена Лидочке. Ну, а мне захотелось все же встряхнуться. Вот и оставил жену и дочь.
И опять Александру Николаевичу показалось, что сын что-то не договаривает.
— А служба твоя как идет? — спросил он уже по-отцовски требовательно.
— Вернусь, крейсер принимать буду.
— Крейсер. — Александр Николаевич, наконец, посмотрел сыну в глаза. Выходило, что Митька служил исправно и в службе шел вперед. — Видел я в «Огоньке» на снимках наши новые корабли, которые с заграничными визитами ходили. А расскажи-ка мне, как они против тех, старинных, на которых еще мы плавали?
Дмитрий знал, что тот, кто прослужил на флоте, а тем более столько, сколько послужил и пережил его старый отец, тот на всю жизнь остается в душе моряком. Ему подумалось, что их — его и отца — любовь к флоту — одна из тех неразрывных связей между ними, которая послужит основой к сближению.