Отец камней
Шрифт:
На следующее утро, несмотря на возражения Коррогли, суд продолжил заслушивать свидетелей обвинения. Мервейл пригласил на свидетельское место Мириэль Лемос и предъявил присяжным документы, подписанные Мардо Земейлем и Мириэль. Это было завещание, по которому в случае смерти жреца Мириэль отходил храм с землей и всеми постройками. Помимо самих документов, которые Мервейл добыл в городском архиве, он позаботился и о доказательствах их подлинности.
— Как по-вашему, во сколько оценивается упомянутая в завещании собственность? — справился Мервейл
— Не имею ни малейшего представления.
— Можно ли сказать, что ее стоимость исчисляется весьма крупной суммой?
— Свидетельница уже ответила на вопрос, — вмешался Коррогли.
— Совершенно верно, — подтвердил судья Ваймер и сурово взглянул на Мервейла.
Тот, пожав плечами, подошел к своему столу, взял отчет налогового инспектора и затем передал присяжным.
— Знал ли о завещании ваш отец?
— Да, — пробормотала Мириэль.
Коррогли посмотрел на Лемоса: резчик, по всей видимости, не слишком прислушивался к разговору.
— А как он о нем узнал?
— Я ему рассказала.
— При каких обстоятельствах?
— Он пришел в храм. — Мириэль глубоко вдохнула, потом, словно собираясь с мыслями, медленно выдохнула. — Он хотел, чтобы я порвала с культом, говорил, что, когда я надоем Мардо, он выкинет меня и наша семья останется без гроша. Лавку придется продать… Ну и все такое. — Она сделала еще один вдох. — Он… отец разозлил меня. Я рассказала ему о завещании и заявила, что Мардо куда щедрее его, а тогда он пригрозил, что добьется, чтобы меня объявили недееспособной, и пообещал нанять адвоката, который отберет у меня все, что оставил Мардо.
— Вы не знаете, ходил ли он к адвокату?
— Да, ходил.
— Адвоката звали Артис Колари?
— Да.
— Мистер Колари, — произнес Мервейл, подобрав со стола новый листок бумаги, — сейчас занят и потому не может присутствовать на суде. Однако вот его заявление. Он пишет, что обвиняемый посетил его за две недели до убийства и пытался заручиться согласием на ведение дела о недееспособности Мириэль Лемос. Обвиняемый ссылался на то, что душевное здоровье его дочери ослаблено в связи со злоупотреблением наркотиками. — Он улыбнулся Коррогли. — Свидетельница — ваша.
Коррогли потребовал, чтобы ему дали возможность переговорить с подзащитным. Едва они оказались наедине, он спросил:
— Вы знали о завещании?
— Знал, — Лемос кивнул. — Но к Колари я пошел по другой причине. Те деньги мне были ни к чему, я не желал ничего из того, что принадлежало Земейлю. Я боялся за Мириэль, хотел увести ее оттуда, а иного способа добиться этого мне в голову как-то не приходило. — С лица резчика начисто исчезло привычное для Коррогли выражение безразличия.
— Почему вы мне ничего не сказали?
— Как-то не подумал.
— Странно, что вы могли забыть такое.
— Не то чтобы я забыл… — Лемос сел прямо и пригладил ладонью волосы. — Я понимаю, вам со мной тяжко, но… я не могу объяснить, каково
Короткая стрижка, комбинезон, нездоровая бледность — тем не менее Лемоса будто подменили. Коррогли не знал, как ему быть — то ли радоваться, то ли огорчаться. Невероятно, подумал он, более чем невероятно, этому типу невозможно верить и все-таки хочется. Но Мириэль, как она могла скрыть от него подобный факт? И на чем тогда строятся их отношения? Неужели ненависть к отцу пересилила в ней все остальные чувства? Неужели он ошибался в ней?
— Кажется, дела идут не очень хорошо? — спросил Лемос.
— Еще не выступили свидетели защиты, — ответил Коррогли, подавляя смешок, — и потом, я не намерен сдаваться только из-за показаний Мириэль.
— Что вы намерены делать?
— Исправлять последствия вашего молчания.
Вернувшись в зал заседаний, Коррогли прошелся возле свидетельского места, оглядел Мириэль, которая, казалось, нервничала — она то и дело принималась теребить платье, — и наконец спросил:
— За что вы ненавидите своего отца?
Мириэль изумленно воззрилась на него.
— Отвечайте, пожалуйста, вопрос простой, — требовательно произнес Коррогли. — Все в этом зале уже поняли: вы хотите, чтобы его признали виновным.
— Возражаю, — воскликнул Мервейл.
— Не переходите границу дозволенного, мистер Коррогли, — предупредил судья Ваймер.
— Так за что вы ненавидите своего отца? — повторил адвокат.
— За то… — Во взгляде Мириэль читалась мольба. — За то…
— За то, что он, по-вашему, держал вас в узде?
— Да.
— За то, что он старался разлучить вас с вашим возлюбленным?
— Да.
— За то, что он вызывает у вас презрение убогостью своей жизни?
— Да.
— Позволительно ли мне заключить, что у вас имеются и другие причины для ненависти?
— Да! Да! Что вы от меня хотите?
— Я всего лишь доказываю, что вы, мисс Лемос, ненавидите своего отца, ненавидите его достаточно сильно для того, чтобы попытаться превратить это заседание в мелодраму и добиться осуждения обвиняемого. Вы скрыли от суда важный факт с тем, чтобы сообщить о нем в нужный момент. Быть может, вам содействовал в том склонный к драматическим эффектам мистер Мервейл?..
— Возражаю!
— Мистер Коррогли!
— Как бы там ни было, ваши показания лживы…
— Мистер Коррогли!
— Вы лгали суду, вы не произнесли ни единого слова правды!
— Мистер Коррогли, если вы не прекратите…
— Прошу прощения, ваша честь.
— Вы идете по тонкому льду, мистер Коррогли. Больше на мою снисходительность не рассчитывайте.
— Уверяю вас, ваша честь, такого не повторится. — Коррогли приблизился к скамье присяжных и продолжил, задавая вопросы как бы от их имени: — Мисс Лемос, вы знали о завещании, правильно?