Отцы
Шрифт:
— Будь здоров!
Он долго выбирал букет.
Кавказец сказал недовольно:
— Бэри любой, все хорошие.
Новиков поднял на него глаза и разглядел его. Он не любил этих людей, хотя и пользовался их услугами. За услуги платил, но терпеть не мог слушать их советы.
— Слюшай, — заговорил Новиков вдруг с акцентом. — У тэбя мама ест, жэна ест?.. Дэти ест? Большой… Уважаемый человек… Работаешь! Им советуй!
Новиков выбрал один букет, другой… Расплатился.
Из двух букетов
Продавец смотрел на него диким, осуждающим взором. Но был воспитан, молчал, пока не удалился клиент.
Потом Новиков выбрал один цветок, завернул аккуратно в газету и спрятал отдельно в портфель.
Час был вечерний, и таксисты приостанавливали машины и выкрикивали: «В парк, на Ленинский…»
Новиков нагнулся к машине.
— Таганка.
— Нет, — заторопился таксист.
— Рубль сверху.
Машина рванулась и тут же затормозила.
— Садись.
Ехали быстро, все время давали «зеленый».
Таксист — молодой, хорошо одетый парень — покосился на цветы.
— Балуем баб, а зря!
— Чего?
— Я говорю, балуем женщин, а потом они нам на голову садятся. Я свою в порядке держу, чтоб не пикала, за домом чтоб лучше смотрела.
— Может, не привыкла к цветам?
— Отчего ж? Я когда за ней ходил, я не жалел! Что хочешь! Я такой, если любовь, ничего не пожалею! Она у меня грамотная, с образованием, английский язык знает в натуре! Я для нее каждый день рубашку менял и цветы, пожалуйста! Все путем, как у людей. А сейчас жена, чего деньги зря транжирить, лучше купить для дела что-нибудь.
— Так, может, ей цветы нужны?
— Ей — нужны, только я — хозяин дома, а она баба, хоть и с образованием.
— Она тебя не разлюбит?
— Куда? Двое детей. Куда она денется?
— И брал бы себе такую, что шмотки любит.
— Зачем? Я люблю образованных, чтоб с высшим образованием была и рассуждать умела. У меня две бабы только были простые: первая, это, конечно, и любовь моя, там я уже не смотрел, хотя тоже с десятью классами и мать учительшей работала. А так только образованные.
— Тянешься, значит, к свету? Хохотнул:
— Ага… Я им после процедуры всегда говорю, хоть ты, говорю, и образованная, пять лет училась, а я шофер простой, с шестью классами, но больше твоего зарабатываю, и пастись тебе подо мной приходится. Какая заплачет, я говорю: молчи, милая, поздно уже слезы лить! Логика жизни!
— Не били?
— Одна замахнулась, стерва лихая! Каблуком чуть глаз не выбила, крик подняла. Я — ей. Она захлебнулась. Со мной, говорю, такие штуки не пройдут! Она пока там дышала, я оделся и ушел, пусть потом кричит, сколько хочет! А ходил за ней два месяца. Выставки, театры, разговоры… Больше чем на двести меня выставила. Да мне денег не жалко, я их всегда заработаю, тем более здесь. Очень она мне, нравилась. Очень!..
— Чего ж ты
— А не люблю гонор, я простоту в человеке люблю. А тут начинают из себя воображать… Вожу я их, вижу, что с ними делают. Насмотрелся, наслушался… Нас они не стесняются, за людей не считают. «Гони, шеф!», «Давай, шеф!», щупаются, ругаются… Считают, раз он платит, значит, хозяин. Ты не московский?
— Сейчас московский.
— Я тоже сейчас московский, приехал из армии и женился на своей. Не возвращаться же в деревню, что я, хуже других?
Машина резко свернула вправо. Обогнула девушку. Та вздрогнула и напряглась. Таксист крикнул ей в лицо:
— Куда смотришь? Зад подбери. Разгулялась… Тоже небось какая-нибудь аспирантка.
— Воспитываешь интеллигенцию?
— Их в колхоз всех, на трудодни. Они бы тогда по радио меньше трепались! Ишь ходят! Цыпы-дрыпы!
— А сам ты принципиально не учишься?
— Почему? Я школу кончаю, рабочей молодежи. Может, в институт пойду. Сейчас в партию вступил, — он подмигнул пассажиру. — А куда денешься? Хочется пожить. Первый класс у меня есть, на книжке тоже, меня друг в Африку на работу обещал устроить, в Египет, три года отработаю, шмоток на десять лет хватит, машину куплю, за границей опять же побываю, посмотрю, как там люди живут, интересно. Ты не был?
— Был.
— Ну как?
— Ничего, интересно.
Таксист с уважением взглянул на пассажира.
— А у вас какая профессия, что за рубежом?
— Биолог я. Кенгуру развожу.
— Чего? Это которая прыгает?
— Она.
— А для чего разводят-то, для зоопарка?
— Для мяса, консервы будем выпускать. А главное — для замши. Замшевые куртки уважаешь?
— Ничего, — неопределенно согласился таксист. — Что-то я не слышал про это, хотя выписываю «Огонек» и «Неделю», и пассажиры не рассказывали… И платят много?
— Пятьсот в месяц. И премиальные.
— Ишь ты… И работа нетрудная?
— Трудная, — выдохнул Новиков. — Деньгам не обрадуешься. Таксист заметно повеселел.
— Деньги нигде зря не платят. Хочешь жить — умей вертеться!.. Вот и я говорю, что я, хуже других: жизнь проживешь, ничего не увидишь. А вернусь, там надо устраиваться, хочется тоже, как говорится, как человек: меньше ишачить — больше получать и в белой рубашечке ходить. А с этой коломбины я уйду, конечно, работу найду получше.
— Значит, собираешься все же учиться?
— Чего ж, если для дела. Мне смешно на учителей и врачих. Учатся, учатся, недоедают, а после на семьдесят, на девяносто рублей? Ну, я понимаю, евреи или черные, те свой кусок не упустят и зря учиться не будут, а вот наша учительница, Надежда Николаевна, приехала из Ленинграда к нам в деревню, так чего она добилась? Из Ленинграда! Хоть хорошая она женщина, хорошая, но не скажешь, чтоб очень умная.
— Она приехала вас учить. Без нее вы так и остались бы темными.