Отцы
Шрифт:
Взрослые долго хохотали.
Эмиль рассказывал дальше:
— Да, этот Эдмонд Дантес был парень хоть куда! Одному из своих врагов, который стал богатым банкиром, Дантес решил показать свое богатство и власть. Он отправился к банкиру и сделал вид, что хочет просить у того ссуду. «Сто тысяч франков вас устроит?» — спросил банкир. «Вы шутите, почтеннейший. Я не разговариваю о чаевых». — «Вам угодно, быть может, три миллиона?» — «Что? Три миллиона?» — спросил граф Монте-Кристо и презрительно улыбнулся. И вот тут-то и произошло самое замечательное… «Три миллиона?» Граф опускает руку в жилетный карман и вытаскивает
Карл Брентен громко рассмеялся. Улыбнулась и Фрида. А малышу Вальтеру этот граф и вправду показался удивительным человеком. Три миллиона в жилетном кармане!
— Однажды, — рассказывал Эмиль Хардекопф, — я решил выработать в себе иммунитет против яда. Как паралитик из того же романа «Граф Монте-Кристо», я принял сначала маленькую дозу яда, затем несколько большую и так далее. Я полагал, что, постепенно увеличивая дозу яда, приучу к нему организм. Но спустя какое-то время я вдруг заболел, — по-видимому, принял чересчур большую дозу. Тогда я это дело бросил.
— Почему паралитик хотел выработать в себе нечувствительность к яду? — спросила Фрида.
— Потому что его хотели отравить, — ответил Эмиль.
— А разве тебя тоже хотели отравить? — испуганно спросила Фрида.
— Нет! Что ты! Ах, ты имела в виду?.. Нет, меня никто не хотел отравить… Мне просто захотелось проверить, возможно ли такое?..
Таков был брат Фриды, Эмиль, и такую беседу вел он после десяти лет разлуки. Поздно вечером Эмиль и Анита ушли. Ребенка они оставили у Брентенов. Фрида временно устроила его на диване и побежала к матери сообщить новость.
Карл Брентен, работавший теперь в маленькой сигарной мастерской на Бундесштрассе и, кроме того, в городском театре помощником костюмера, на следующий день попросил разрешения отлучиться с работы, чтобы забрать свое наследство из квартиры покойной сестры на Венусберге. Он нанял тележку, посадил в нее сына и повез его по портовым улицам на Венусберг.
Неряшливо одетая болтливая старушка, жена швейцара, встретила его с чрезмерной приветливостью и сообщила, что во всей квартире остался один только письменный стол. Всю остальную мебель наследники уже увезли. Она заперла все ящики и спрятала ключ у себя, чтобы в столе не рылись кому не полагается.
— Правильно я поступила?
— Очень разумно, дорогая фрау, — подтвердил наследник и сунул ей в руку талер, что сделало ее еще более говорливой и услужливой.
В темной заброшенной квартире, помещавшейся в низеньком обветшалом заднем флигеле, царило полное запустение. Со стен свисали обрывки засаленных обоев. Потолки облупились, а в мрачной кухне из-под осыпавшейся штукатурки проступала дранка. Пол был усеян клочками бумаги, черепками разбитых кувшинов, ваз, безделушек. В так называемой гостиной — узкой комнате не более трех метров в длину — стоял письменный стол, оставленный в наследство Карлу Брентену. Это был модный в прошлом столетии «секретер» с опускающейся крышкой. Перламутровая оправа, украшавшая некогда замки, была содрана. Задняя стенка покоробилась от сырости. Но материал — красное дерево — все же представлял некоторую ценность; пожалуй, если стол привести в порядок, какой-нибудь любитель еще охотно купит его.
Карл Брентен притих, он чувствовал себя виноватым.
Получив ключ от письменного стола, Карл Брентен несколько раз повторил старухе, оглушавшей его своей болтовней:
— Хорошо, хорошо, многоуважаемая, я запру квартиру и принесу вам ключ.
Старуха неохотно удалилась, продолжая что-то бормотать, а Брентен дрожащими руками отпер письменный стол. По обе стороны его было по три маленьких ящика, а в середине один большой. Ожидая самых невероятных сюрпризов, Брентен осторожно вытащил один из ящиков. В нем лежали бумаги, фотографии, пилюли, иголки — ничего существенного. В остальных тоже не оказалось ничего ценного. Внимание Брентена привлекла китайская шкатулка, разрисованная золотыми драконами. В ней лежал голубовато-серый порошок: Карл понюхал — никакого запаха. «Не перец ли?» — подумал он, послюнявил указательный палец, обмакнул в порошок и лизнул. Никакого вкуса. Нет, не перец. Он поставил шкатулку назад, стал рыться в остальных ящиках, но ценной находки, на которую он все еще надеялся, так и не оказалось. Наконец Карл решил, что он дома на досуге предпримет более основательные поиски.
Немалых трудов ему стоило втащить письменный стол к себе в квартиру. К счастью, помог сосед Боллерс, но после всех хлопот и возни надо было, конечно, для поддержания сил пропустить пару-другую кружек пива.
Вернувшись из пивной заметно навеселе, Карл снова взялся за розыски. Каждая бумажка, фотография, коробка были тщательнейшим образом обследованы. Вокруг стояла вся семья: жена, Вальтер и Эдмонд Хардекопф. Все, что проходило через руки Карла, подвергалось вторичной проверке Фридой.
— Здесь что такое? — спросила она, указывая на открытую китайскую шкатулку.
— Понятия не имею, — проворчал он. — Ни вкуса, ни запаха.
В одном из боковых ящиков они нашли старую деревянную коробку с разными бумагами; это были письма и заметки давно умершего Адольфа Беккера, счета, какие-то планы, чертежи и прочее.
— Придет же в голову хранить такое среди всего этого хлама! — воскликнула Фрида, читавшая какую-то записку.
— Что хранить? — быстро спросил Карл, надеясь, что наконец-то найдено нечто стоящее.
— Здесь сказано, — вероятно, Дора сама это и писала, — что в китайской шкатулке хранится пепел ее возлюбленного Адольфа.
У Карла Брентена вся кровь отхлынула от лица и глаза чуть не выскочили из орбит; он пошатнулся, ухватился за письменный стол. Его вдруг стошнило, и он захрипел, как умирающий…
Четыре дня пролежал он в постели, проклиная свою покойную сестру Дору и оставленное ему «наследство», которое в первый же день выкинули из дома. Письменный стол забрал Густав Штюрк: он решил его отремонтировать и продать.