Отцы

Бредель Вилли

Бредель дает и большую портретную галерею женщин. Центральное место в ней занимает мудрая Паулина, привлекательный и вечный образ хранительницы семейного очага. Женщина-подруга, мать, товарищ — или собственница, хищница, готовая вывесить национальный флаг при сообщении о новой победе на фронте — таковы полюса, крайние противоположности. А между ними — целая вереница типов, метко схваченных, обрисованных скупыми и точными штрихами.

В жизни семьи на протяжении романа происходит много событий: рождаются дети, справляются свадьбы, отмечаются праздники. И этому обычному существованию Бредель на страницах своего романа уделяет не меньше места, нежели политике. Но все же именно в общественной сфере прежде всего раскрывается человек.

И потому многие (это, в основном, «знакомые») действуют в романе только как выразители политической позиции, которая раскрывается в диалогах и спорах с основными персонажами, помогая последним полнее проявить себя.

Таков, например, литейщик Менгерс, принадлежащий левому крылу социал-демократии; он наиболее трезво оценивает положение в партии, о чем неустанно твердит старику Иоганну, зарождая и в нем сомнение. Таковы и Шенгузен, Титцен, Крумгольц — чиновники профсоюзного движения, первыми предавшие его идеалы, в верности которым истово клялись совсем недавно. Таков, наконец, Папке, злой гений Карла Брентена — мошенник и вор, прикрывающийся пышными фразами.

Когда разражается гроза — призыв к мобилизации и сообщение о начале войны — мир преображается. Для Бределя закономерно то, что именно теперь в людях проявляются скрытые ранее качества: предатель — предает, честный укрепляется в своей честности. Именно в это время раскрывается по-настоящему и Карл Брентен. Пусть в его непреклонном отказе встать, когда в Доме профессиональных союзов играют националистический гимн «Германия, Германия превыше всего», есть элемент позерства, все же он — тот единственный, кто не теряет человеческого достоинства в создавшейся ситуации.

Начало войны обострило в душе старика Хардекопфа давно накапливавшееся чувство вины. До последней минуты он верил, что социал-демократии удастся предотвратить катастрофу. И то, что она произошла, подорвало последние его силы. Иоганн Хардекопф уходит из жизни, жестоко упрекая и коря самого себя, глубоко сокрушаясь о задуманном, но не свершенном.

Бредель посвятил роман «Отцы» (как и всю трилогию) истории своей страны, представленной жизнью и судьбами членов большой рабочей семьи. Одной из важных вех этой истории стала Ноябрьская революция, определившая дальнейший ход развития Германии (о ее трагическом поражении повествуется в романе «Сыновья»). Уже в «Отцах» некоторые герои трилогии сомневаются в народном характере политики той партии, в которой они состоят. События 1918 года, революция, остановленная на полпути предательством руководства социал-демократии, стали одной из причин, обусловивших возможность двенадцатилетнего фашистского господства. Историю Германии, ее пружины и движущие силы показывает Бредель в своей трилогии. Труднейшие испытания рождают новых героев — борцов. Таким становится в третьем романе Вальтер Брентен, внук главы рода Иоганна Хардекопфа.

Историзм трилогии Бределя и художественно наиболее совершенного первого романа бесспорен. Вместе с тем, роман «Отцы», который в дни своего выхода в свет оказался произведением злободневным, звучит предупреждением и сегодня. Он безжалостно напоминает о тяжких уроках прошлого Германии. Он показывает, что от мещанской самоуспокоенности до предательства идеалов гуманизма расстояние очень коротко. Он говорит о том, что во внешне благополучном и бездумном существовании теряется моральная и классовая ответственность. Эти сугубо политические мысли звучат убедительно и весомо именно потому, что облечены в форму мастерски написанного романа.

До конца дней Вилли Бредель радел о судьбах своей родины. Последние два десятилетия его жизни прошли в Германской Демократической Республике. С головой окунулся он в строительство новой жизни. Его деятельность чрезвычайно многообразна: он был избран в члены ЦК СЕПГ, стал вице-президентом, а позже и президентом Академии искусств ГДР, организовывал издательства, руководил журналами, выпускал одну за другой собственные новые книги, работал

с талантливой молодежью. Многие из тех, кто сегодня представляет литературу ГДР, обязаны Вилли Бределю своими первыми успехами.

Этого человека, прожившего столь суровую и многотрудную жизнь, годы и горести не ожесточили. О нем написано немало воспоминаний, проникнутых необычайной теплотой, почтением и признательностью. Его открытость, прямоту, чистосердечие не забыли те, кому довелось с ним встретиться, а «родные и знакомые были у него от Эбро до Волги, а то и дальше», — как шутил поэт Пауль Винс. И сама его биография была уроком, примером.

Его литературное наследие также несет в себе ценный, содержательный урок. Вилли Бредель принадлежит к тем художникам XX века, кто сумел в эпоху бурь и крушений, в беспросветной ночи фашизма, сохранить веру в человека и выразить ее в слове. И где ни доводилось ему жить, на каких баррикадах и фронтах ни пришлось сражаться, он был убежден в победе — в грядущем освобождении своего отечества.

Одна из последних книг Бределя названа «Между башнями и мачтами» (1961), эта книга о Гамбурге. Родному городу, его неповторимому и милому сердцу писателя облику посвящено немало страниц и в романе «Отцы». Заснеженные островерхие крыши, бегущие желтые трамваи, вязы вдоль набережной Альстера, золотые венцы древних башен, мокрые булыжные мостовые, портовые извилистые переулки, дымчато-серые тучи, гонимые резким норд-остом, холодные туманы, протяжные гудки океанских пароходов в гавани — поистине Бредель создал свою «симфонию большого города»!

Но дорог Гамбург был ему и другим: людьми, которые там жили, думали, работали. Бредель сделал их персонажами своих книг — и ввел в литературу нового, трудящегося и борющегося героя. В этом — тоже дань любви к рабочему Гамбургу, городу отцов.

М. Зоркая

Часть первая

КАРЛ БРЕНТЕН НАЧИНАЕТ НОВУЮ ЖИЗНЬ

Глава первая

1

— А теперь убирайтесь! Уби-райтесь! С ума с вами сойдешь!

Три женщины, стоявшие возле постели роженицы, испуганно метнулись к дверям, словно опасаясь, что вот-вот на них обрушится град побоев. За ними ринулась было и кривобокая фрау Рюшер.

— Рюшер!.. Ты, Рюшер, стало быть, останешься! — говорит фрау Хардекопф уже несколько спокойнее. На мгновенье ее самое удивляет это «ты». — Подежурь возле Фриды, а я приведу акушерку. Никого сюда не пускать! — И фрау Хардекопф пулей вылетела вон.

Никогда еще она так быстро не сбегала с этой крутой лестницы. Широко шагая, она идет, почти бежит по Штейнштрассе… «Слыханное ли это дело! Стоят столбом, только ахают да причитают! И Рюшер туда же — умная голова!»

Неподалеку, через десять домов, живет акушерка Нигус, Генриетта Нигус, дипломированная акушерка, которая еще у самой фрау Хардекопф принимала младшего сына. Ее советом не следует пренебрегать и до родов.

Фрау Хардекопф рванула звонок. По квартире разнеслась трель — точно перезвон колокольцев в стаде коров. Но никто не откликнулся. Фрау Хардекопф еще раз дернула звонок. Опять — никого.