Отцы
Шрифт:
Трубы есть у нас сточные
И еще — скажу точно я —
Трубы газопроводные,
Трубы водопроводные,
Да советник окружного суда,
Господин Труба…
Не слишком ли много труб, а?
Старик Хардекопф поднялся и пошел. Фрида с благодарностью
— Я ужасно беспокоюсь. У него был такой плохой вид.
— Да что там, — возразила фрау Хардекопф. — Пьян, только и всего.
В ту минуту, когда куплетисту захлопали, Хардекопф и Брентен подошли к столику. Карл уже не был красен как рак, он был мертвенно-бледен. Но он улыбался, и шаг его стал тверже.
— Садись! — приказала Фрида. — Приди в себя. Ну и распорядитель!
— Брось язвить! — вскипел Карл, снова готовый к бою. — Чего ты от меня хочешь? Что особенного случилось?
Когда Карл, спокойно посидев у столика, пришел в себя, Фрида спросила, не лучше ли ему, и тут же добавила:
— Если чувствуешь себя бодрее, не теряй времени, пойди извинись перед Алисой, иначе не избежать неприятностей от родственников.
— Что такое? Почему? — удивился Брентен. — Что я сделал?
— Ты мешал ей петь. Двигал стульями, разговаривал. Она мне уже жаловалась.
— Разве ей неизвестно, что я отравился?
— Что?! — испуганно воскликнула Фрида. — Ты отравился?
— Конечно, я отравился.
— Да что же ты такое ел, бога ради? — взволновалась Фрида.
— И ты еще спрашиваешь? — удивился он. — Съел бутерброд с колбасой, который ты мне дала. От него мне и стало дурно.
— Ты окончательно спятил! — Фрида, горя негодованием, отвернулась. — Уговори себя еще в чем-нибудь! Смешно! Отравление пивом у тебя, и ты, видно, еще не протрезвился. Немедленно поговори с Алисой, слышишь? Иначе пойдут бесконечные суды-пересуды. Беда прямо, что мы сидим возле сцены.
Карл ничего не ответил. Он размышлял. Он искренне не мог себе представить, когда и как он помешал Алисе, да еще обидел ее, он — распорядитель! Нет, это невозможно! Или?.. Он вдруг вспомнил о «завывании». Неужели он сказал это вслух? Ужасно! Алиса, наверно, никогда больше не выступит в «Майском цветке». Уж кому-кому, а ему, распорядителю, не следовало бы позволять себе такую вольность.
Он почувствовал себя свежее и решил поговорить с Алисой.
Пауль Папке, кривляясь и важничая, объявлял с эстрады:
— Милостивые государи, следующий номер нашей программы — «Кайзерский вальс» Иоганна Штрауса. Только для молодежи, перевалившей за сорок. Предупреждаю: теперь танцуют только те, кто начинает счет с сорока. Тридцатидевятилетних просят воздержаться! Пожалуйста, господин капельмейстер.
Все нашли это необыкновенно остроумным, захлопали и засмеялись; раздались первые такты штраусовского вальса, казалось, приглашавшего стариков размять косточки.
— Не станцуем ли, фрау Паулина? — галантно предложил Хардекопф.
— Пригласил бы ты лучше Рюшер, Иоганн.
Иоганн Хардекопф поднялся и подошел к фрау Рюшер.
— Разрешите?
— Ой, нет, да это же невозможно, господин Хардекопф!.. Мне танцевать?.. Нет, нет! Мои старые кости!..
— Ну, живей! — приказала фрау Хардекопф. — Не ломайся, как старая дева, подымись — и марш!
— О-ох! — клохтала фрау Рюшер, красная, как пион. — Нет, подумайте!.. О-ох!.. Да пойдет ли у нас, господин Хардекопф?
Но она уже поднялась и положила руку ему на плечо. Вступительные такты кончились и перешли в ритмическую рыдающую мелодию вальса; в первой паре закружились по залу Иоганн Хардекопф с фрау Рюшер. Публика захлопала. Раздались возгласы:
— Поглядите на Хардекопфа!.. Как прямо он держится!.. Как это у них ловко выходит!.. А красив старик!.. Здорово, Хардекопф!.. Великолепно!.. Браво!.. Браво!..
Фрау Рюшер, судорожно вытянувшись и тесно прижавшись к своему кавалеру, вприпрыжку кружилась с ним по залу. Голову она низко склонила к его плечу, можно было подумать, что она старается спрятаться за спину Хардекопфа, но это ей не вполне удается.
— О-о-ох, господин Хардекопф!.. О-о-ох, не могу больше!.. Запыхалась совсем. Не могу… больше!
Хардекопф отвел ее к столику.
— И как это вы, господин Хардекопф, еще можете! Как молоденький! А я… о-о-ох, никак не отдышусь.
Поднялась фрау Паулина.
— Ну, а теперь попляшу я!
Чета Хардекопфов была теперь в центре внимания: молодежь стояла вокруг и весело смотрела на них. Хардекопф, несколько опьяненный похвалами, кружился и вправо и влево, а жена его сразу же улавливала каждое его движение и с улыбкой смотрела на него снизу вверх. Когда отзвучал последний аккорд, он предложил ей руку, наклонился, чтобы она могла расслышать, так как в зале гремела буря аплодисментов.
— Ну, Паулина, — шепнул он, — выходит, не так уж мы стары, а?
Она ответила с благодарной улыбкой:
— Ты, во всяком случае, несокрушим!
— А все хороший уход, Паулина. И любовь, которая не ржавеет.
Между тем Карл Брентен подошел к столику, где сидели Штюрки и Штримели. Увидев, что он идет к ним, Алиса круто повернулась к нему спиной. Он сел и глубоко вздохнул.
— О боже, это могло плохо кончиться! — простонал он.
— Что с тобой, Карл? — спросил Густав Штюрк.
Карл на вопрос не ответил. Он продолжал страдающим голосом:
— Не очень-то чутко со стороны Алисы, надо признаться!
Алиса навострила уши, бросила на него взгляд через плечо и пренебрежительно сказала:
— Так, так, легко ездить на обратных!
— Какое там «ездить на обратных»! Я сказал: что «завою, как собака на луну», — до того мне было дурно.
— От чего же это? — из вежливости спросил Густав Штюрк, хотя он и сам мог легко ответить на этот вопрос.
— От этой отравленной колбасы!