Отчаяние
Шрифт:
В этом есть ирония: холодная прагматичная фракция технолибераторов оказалась гораздо более фанатичной, чем их квазирелигиозные оппоненты.
Ирония – или непонимание.
Ответ Кувале пришел, пока я был в душе, смывал отмершую кожу и кислый запах, который так и не отошел в больничной ванне.
«Данные, которые вы хотите видеть, нельзя открыть в указанном вами месте. Встретимся по таким-то координатам».
Я взглянул на карту острова. Спорить было не из-за чего.
Я оделся и направился к северным рифам.
Часть третья
20
Там,
Что-то Кувале не видать. Может, едет другой дорогой. Грузовик шел на северо-восток. Кроме меня – пассажиров двадцать. Ужасно хотелось поинтересоваться у соседки: а что, если какому-нибудь фермеру вздумается загрузить кузов так, что для людей на обратном пути места уже не останется? И почему пассажиры не решаются пошарить в ящиках, раздобыть какой-нибудь снеди на халяву? Сомнительная она какая-то, эта всеобщая гармония в Безгосударстве; только вот задавать вопрос, что так и вертелся на языке – «Послушайте, почему же вы не взбеленитесь и не испортите себе жизнь?» – тянуло все меньше.
Ни на секунду не поверю, что так может жить вся планета, только осторожный оптимизм Манро теперь становился понятнее. Живи я тут – стал бы пытаться смести островок с лица земли? Нет. В погоне за призрачным сиюминутным успехом затеял бы обреченный на поражение мятеж? Надеюсь, что нет. Так почему же из какого-то смехотворного самомнения я вообразил себя расчетливее и умнее среднего жителя острова? Сумел я распознать, как шатко благополучие их сообщества, – значит, могут и они. И действуют соответственно. Активное равновесие. Жизнь на волоске. Выживание посредством ухода в себя.
Кузов был закрыт брезентовым навесом, но борта оставались открытыми. По мере приближения к океану местность меняла облик: вот, сверкая в солнечных лучах, точно припорошенные серебристо-серым снежком реки, появились влажные зернистые прожилки кораллов. Энтропия охотно разрушила бы мощные рифы, обратила их в грязь и слякоть, смыла остатки в океан, но ей больше любо другое: поток солнечной энергии питает вгрызающиеся в обломки кораллов бактерии-литофилы, которые цементируют рыхлый известняк в плотную полимер-минеральную массу вокруг побережья. Безупречно четкий биологический процесс, приводимый в действие безукоризненными по форме, точно отлитыми по микроскопическим, с молекулу величиной, лекалам катализаторами-ферментами, – вечная насмешка над индустриальными химическими гигантами девятнадцатого и двадцатого столетий с их технологиями сверхвысоких температур и давлений. Да над самой геологией насмешка! Череда субдукций, миллиарды лет спрессовывающих и метаморфизующих морские осадки в недрах земли, здесь, в Безгосударстве, – всего лишь никому не нужный архаизм, как конвертер Бессемера или агрегат для синтеза аммиака по методу Габера.
Грузовик двигался между двумя широкими потоками раздробленных кораллов. Вдалеке виднелись еще потоки: они расширялись, сливались, торчащие между ними, точно пальцы, рифы
Несколько минут – и пейзаж переменился. Теперь узкую извилистую дамбу окружали затопленные водой обширные банки из живых кораллов. От разноцветья рифов рябило в глазах; живущие на разных видах коралловых полипов водоросли-симбионты вырабатывают целый спектр фотосинтетических пигментов – и даже на расстоянии бросались в глаза морфологические различия в строении минерализованных скелетов каждой колонии: скопления округлых, вроде гальки, остовов; буйные дебри толстых трубковидных отростков; изящные, напоминающие папоротник, веточки. Создатели, безусловно, упражнялись в биоразнообразии: и во имя экологической стабильности, и стремясь во всей красе продемонстрировать биоинженерную виртуозность.
Грузовик остановился, пассажиры выкарабкались наружу, за исключением двоих, тех, что грузили клети с грузового трамвая на станции. Немного помешкав, я двинулся вслед за толпой; мне бы стоило проехать дальше, но не хотелось привлекать внимание.
Грузовик тронулся. Большинство пассажиров привезли с собой маски, ласты и трубки. Туристы или местные? Не знаю. Все они направились прямо к рифам. Я побрел вслед. Остановился, наблюдая, как осторожно они шагают по выступающим из воды островкам кораллов, все дальше от берега. Потом повернулся и пошел на север вдоль берега, оставив попутчиков позади.
Впервые я бросил взгляд в сторону открытого моря: до него еще сотни метров. В гавани – одной из шести пазух гигантской морской звезды – пришвартованы десятки лодчонок. Вспомнился вид с самолета: нечто хрупкое, экзотическое. Так что у меня под ногами? Искусственный остров? Машина, работающая на энергии океана? Морское биоинженерное чудище? Различия сливались, затуманивались, утрачивали смысл.
В гавани я задержался у грузовика; двое рабочих взглянули с любопытством, но не спросили, зачем я тут околачиваюсь. Болтаясь без дела, я чувствовал себя незваным гостем; вокруг, насколько хватало глаз, все таскали клети или сортировали улов. Была тут кое-какая техника, но самая примитивная: ни гигантских кранов, ни транспортировочных лент, подающих продукцию на перерабатывающие установки, – одни электрические вильчатые погрузчики; наверное, рифы слишком непрочны для более громоздких механизмов. Могли бы соорудить в бухте плавучую платформу – она выдержала бы вес крана – только, видимо, никто не счел такие капиталовложения оправданными. А может, фермерам просто так больше нравится.
Кувале по-прежнему не было видно. Отойдя от грузового дока, я побрел ближе к воде. Посылаемые скалой биохимические сигналы не дают бухте зарастать кораллами, а планктон переносит осаждаемые из воды вещества к рифам – там они нужны. Толща голубовато-зеленой воды казалась бездонной. Среди барашков на мягко поплескивающих волнах я, кажется, различил какую-то неестественную пену; везде поднимались на поверхность пузырьки. Воздух из породы, которую я видел – чужими глазами – под Безгосударством, здесь выходил на поверхность.