Отцеубийца
Шрифт:
– Зачем это? – не поняла Ксения.
– Не спрашивай! – отрезал Феофан. – Времени для того не осталось! Просто беги.
С этими словами Феофан почти что вытолкнул Ксению из возка, а сам достал длинный нож – княжий подарок, с коим никогда не расставался.
Он смотрел, как Ксения, проваливаясь по колено в снег, медленно пробирается к роще, и сердце его замирало от того, что, может, видит он ее в последний раз. Краем глаза заметил Феофан приближающихся к саням людей. Было их трое, и в одном из них без особого труда признал Феофан Романа.
Что было потом, Феофан ясно не помнил. Почувствовал
Из всего оружия был у Феофана лишь упомянутый ранее нож. У возницы Фоки и того не было. Противники же были вооружены, что называется, до зубов. Завязалась битва. Холодная ярость владела Феофаном, когда с одним ножом ринулся он на противников. Каким чудом не попал он под разящие удары их коротких мечей, осталось загадкой и для самого Феофана. Фока, вооруженный невесть где подобранным колом, продержался недолго и вскоре уже рухнул наземь, заливая белый снег вокруг себя алой кровью. Перед смертью успел он, однако, от души попотчевать своим колом одного из разбойников, по всей видимости, причинив ему немалый вред. А потому оставалось у Феофана ныне два настоящих противника, но и этого все же было многовато.
Меся снег ногами, люди сходились и расходились, словно исполняя некий замысловатый танец, заключением которого являлась смерть.
Уклоняясь от разящих клинков, Феофан изловчился, наконец, и, сделав выпад, понял, что не промахнулся, когда острие ножа плавно вошло в плоть. Феофан выдернул нож, лезвие которого влажно блестело кровавыми размывами, и увидел, что разбойник, схватившись за грудь, оседает на снег, глядя на своего губителя широко открытыми глазами, в которых навсегда застыло изумление.
Однако же не успел Феофан толком отдышаться, как увидел прямо перед собою второго татя, который, видимо, пришел в себя после побоев, нанесенных ему Фокой, и теперь пер на Феофана, лихо размахивая мечом. Роман, до этого не проявлявший особого рвения в бою, рассверипел и начал подступать к Феофану с другой стороны.
Феофан понял, что от двоих ему вряд ли отбиться, но уступать свою жизнь просто так он не собирался, а потому рванул в сторону незнакомого татя, держа наготове разящий клинок и в любую минуту ожидая того, что Роман нанесет ему удар в спину. Всю свою ненависть, всю злость на горькую судьбу, что не дала ему насладиться сполна счастьем, вложил Феофан в тот рывок, и тать, увидев бешеную ярость в его глазах, на мгновение растерялся. Этого было достаточно для того, чтобы отточенное острие ножа прошлось по его горлу, из которого тут же горячим потоком хлынула кровь. В этот самый момент каким-то шестым чувством понял Феофан, что и над ним самим занесен меч. Он повернулся, желая принять смерть лицом к лицу, но меч Романа лишь неловко скользнул по его плечу, не причинив никакого вреда.
Сам же Роман неловко сползал на землю. Великое удивление и какая-то невысказанная обида исказили черты его лица. Не сразу заметил разгоряченный Феофан то, что в боку Романа торчит охотничий нож,
Роман упал в снег, и хотя ясно было, что долго он не протянет, жизнь еще тлела в его сильном теле.
Феофан, испытывая одновременно отвращение и жалость к своему врагу, склонился над Романом.
– Вот ведь как! – прошептал умирающий. – Так ведь и отец мой когда-то! Отец, отец, за все будет расплата...
– О чем ты? – непонимающе глядя на Романа, спросил Феофан.
– Вот также отец мой умирал... С ножом в боку... А я, дурак, боялся суда земного, позабыв про суд Божий... – горько усмехнулся Роман, и на губах его запузырилась кровавая пена.
Феофан молчал. Да и что было говорить. Он стоял возле умирающего врага, но враг этот никогда уже не сможет причинить ему горе, а потому его можно только пожалеть.
– Ксения... Где она? – вопросил вдруг умирающий.
Феофан подошел к возлюбленной, все еще стоявшей в оцепенении, и, обняв ее за плечи, негромко сказал:
– Ксюша, очнись, милая!
Ксения сперва отшатнулась, будто не признав Феофана, затем вскрикнула и, припав к его груди, залилась слезами.
– Ну, полно тебе! Все позади, – попытался успокоить ее Феофан. – Роман... Он умирает... Попрощалась бы... Хоть и негодяй, да все ж живая душа – жалко его.
Вдруг откуда-то, со стороны леса, донесся пронзительный детский плач. С Ксении моментально слетела вся скованность. Птицей полетела она в сторону, откуда раздавался плач.
Феофан бросился за ней. К счастию, с дитятей ничего не случилось. Просто, видно, не понравилось бутузу спать на снегу под пушистыми еловыми ветками, где надежно схоронила его мать.
Обратно к саням вернулись они уже втроем. Роман все еще был жив.
– Ксения, – слабым голосом позвал он, разглядев приближающуюся супругу, – Подойди, мне сказать тебе надо...
Ксения передала ребенка Феофану и склонилась над истекающим кровью человеком, бывшим ее мужем.
– Не думай, прощения я просить у тебя не стану! – зло прошипел умирающий. – Много горя ты мне причинила... Но разговор не о том.
Роман явно мучался жестокой болью, и каждое слово давалось ему с великим трудом.
– Вот, возьми, – Роман с трудом поднял руку, и на ладони Ксении блеснул тусклым серебром старинный перстень.
– Зачем это? Мне от тебя ничего не надо!
– А это и не тебе! Дарье отдашь! Слышишь, Дарье! Не своему ублюдку, а моей дочери! Ее это приданое!
И такой яростью блеснули глаза Романа, что Ксения даже отшатнулась. Казалось, что какие-то неведомые силы вливаются в жилы умирающего, возрождая в нем едва тлеющую жизнь.
– Скажи Дарье, что родовой это перстень... Принесет он ей счастье и богатство невиданное... – Роман приподнялся на локтях и вперил в Ксению горящий некой потустороннею страстью взгляд. – Богатство, слава, почести... Перстень старого варяга свое дело знает... Только скажи ей, чтоб по правде жила, иначе горька расплата! Перстень грехов не прощает!