От Гринвича до экватора
Шрифт:
Страх. Он действительно переполняет даже людей, занимающих «верхние этажи». Попробуй кто-нибудь из них критически взглянуть вокруг, и ему не избежать неприятностей. В лучшем случае его «приструнят». А то и сместят с поста. Если же совсем разгневаются, привлекут ЦРУ, как было с Альдо Моро.
…Мы едем минут двадцать. До чего же непохож Милан на другие итальянские города! Он чище Рима, Болоньи и тем более южного Неаполя. Люди одеты с иголочки, двигаются не спеша, мало жестикулируют. Повсюду выгуливают холеных собак, главным образом овчарок, этого нет в других местах. И еда своеобразная: спагетти — редкость, миланцы предпочитают рис. Их фирменное блюдо
Минуем гостиницу «Милан», в которой умер Верди. Чуть подальше оперный театр «Ла Скала», возле него бронзовый Леонардо в окружении учеников и здание муниципалитета.
— Нам выходить, — голос Джулиана возвращает меня в сегодняшний день.
На табличке написано: «Агентство синьора Висконти».
Джулиан нажимает кнопку звонка. На пороге появляется миловидная женщина.
— Что вас интересует, синьоры?
— Мы хотим встретиться с синьором Висконти.
— К сожалению, синьор Висконти сейчас в Риме. Ему что-нибудь передать?
— К нему приходили два журналиста: один из Италии, а другой из России.
Эффект, на который рассчитывал мой коллега, получился, — женщина оторопела.
— Может быть, вы сами расскажете о вашем агентстве? — продолжал атаковать Джулиан. — Кого вы ищете?
— Тех, за кого платят наши клиенты, — последовал неуверенный ответ.
— Сколько же они платят?
— По-разному. Это секрет.
— Секрет? Я давно раскрыл его. Я написал статью о вашей конторе. Вы собираете информацию о рабочих. В первую очередь, подслушиваете их разговоры. Что ж, техника у вас на высоте. Хотя дорогая — на восемьдесят миллионов лир, но коли хозяева не скупятся… Здесь, в вашем здании, установлена аппаратура, которая контролирует телефонные разговоры во всем Милане.
Когда мы садимся в машину, я говорю:
— Ты сегодня очень агрессивен, так набросился на слабую женщину.
Но Джулиану не до шуток.
— Ничего себе слабая! Сколько людей оказались за бортом жизни из-за этого агентства! Взгляни.
Он протягивает мне лист бумаги. Сверху одно слово: «Анкета». Чуть пониже: «Вам следует ответить на все вопросы». Вопросов двадцать шесть: «Какая твоя любимая песня?», «Какое блюдо ты предпочитаешь?», «Кто сыграл особенно большую роль в твоей жизни?», «В какую страну ты хотел бы съездить?»…
— Вопросы вроде бы невинные, однако они привели к далеко идущим последствиям, — замечает Джулиан. — Чуть ли не каждый второй ответ показался хозяевам «Монтэдисона» подозрительным, и они уволили тысячи людей. Анкетирование проводило агентство синьора Висконти.
Страну охватило негодование. Итальянцы возмущались, что каждый из них находится «под колпаком».
На Апеннинах разрешены левые партии и организации, здесь около двух миллионов коммунистов, а семь с лишним миллионов человек объединены в Федерацию профсоюзов. Внушительные цифры? Несомненно. Потому с особым размахом поставлена система слежки. В учреждениях и на предприятиях заведены карточки на любого сотрудника, и даже на тех, кто пришел выяснить, нет ли вакантного места. Платные соглядатаи, частные детективы, агенты сыскных фирм ищут и ищут «крамолу». Они устанавливают скрытые фотокамеры, приобретают все более совершенные детекторы лжи, подслушивают телефонные разговоры.
Что считается особенно тяжким преступлением? Членство в компартии, поездка в социалистическую страну (даже туристом), чтение левых газет.
Еще одна крамола — участие в антивоенном движении.
— Хотите посмотреть, как живет обыкновенный австриец? Тогда милости прошу ко мне. Я зайду за вами, — рокотал в трубке веселый бас.
Ровно в пять Томас Шенфельд ждал меня у «Сейнт Джеймс» — гостиницы, где я остановился. Оказалось, что мы соседи, его дом тоже в южной части Вены. Отсюда минут двадцать ходьбы до Ринга — бульварного кольца, которое сооружено на месте старинного крепостного вала и опоясывает центр города.
Улица Шлофмюлльгассе — в наряде цветущих каштанов. Входим в дом, построенный лет сорок назад. Лифт не работает.
— Уже четверть века на ремонте, — с иронией сообщает Шенфельд.
Поднимаемся на пятый этаж. Дверь открывает худощавая, подвижная женщина. Мариа (Томас зовет ее Миа) проводит меня через небольшую, с добротной, но в то же время скромной мебелью комнату и приглашает к столу.
— Рекомендую пирожки. Их готовила мама Томаса, она прекрасная кулинарка, несмотря на свои девяносто два года, — хлопочет Мариа.
Если бы не немецкий язык, я бы, пожалуй, решил, что нахожусь дома — так широко, радушно не часто принимают гостей на Западе.
Впрочем, Шенфельдам известно русское хлебосольство, они бывали у нас и с удовольствием рассказывают о поездках в СССР.
Я немало слышал о Шенфельде, видном ученом, профессоре химии. Но у него есть еще одно призвание.
Когда в 30-е годы фашисты захватили в Австрии власть, отец Томаса выступил против них. Его арестовали. И на место отца встал пятнадцатилетний сын. Он и другие члены молодежной подпольной группы расклеивали листовки, организовывали диверсии.
Мариа не только внешне похожа на мужа, судьбы их тоже одна к одной. Ее родители были антифашистами и погибли в концентрационном лагере. В годы войны она также входила в подпольный отряд.
Как раз в районе Виден, где живут Мариа и Томас, находится штаб-квартира национал-демократической партии — крупнейшей неофашистской группировки в Австрии. Я видел штаб-квартиру НДП — дом 74/2 на улице Принц Ойгенштрассе. Видел плакат на стене здания: «Не верьте коммунистам!» Видел и тех, кто заходил туда: сплошь мужчины разного возраста — от безусых юнцов до дряхлых развалин, несомненно бывших гитлеровцев.
Бронзовый советский солдат на площади Шварценбергплац в Вене
Уже несколько лет Мариа и Томас — в числе руководителей Антифашистского комитета Видена. Участвуют они и в работе Австрийского совета мира. Томас был в сорок пятом у истоков создания этого совета, а теперь заместитель председателя. Дел невпроворот, — Западная Европа, включая Австрию, охвачена антивоенным движением.
И еще как охвачена! Президент США, не выдержав, поднял руки к небу и воскликнул трагическим голосом: «Боже, они сошли с ума на пацифизме!» Недовольство Рейгана легко понять, а вот удивление его отдает театральщиной — сказывается прежняя голливудская профессия. Ведь пацифизм, который президент изображает как тяжелейшую болезнь, охватившую Старый Свет, поднялся на такую высоту не без стараний самих Соединенных Штатов: именно они решили с конца восемьдесят третьего года размещать свои ядерные ракеты в Западной Европе, и это вывело на улицы миллионы возмущенных людей.