Осведомитель
Шрифт:
— Буду, — с улыбкой ответила она.
Ну вот, сказала она себе, теперь ты сидишь напротив него, за одним столиком. Ты рядом с Сергеем Охотиным, доставившим всем когда-то столько неприятностей. Можно было бы его спросить, зачем он тогда это сделал и что испытывал, ведь он ответствен, в конце концов, за те события. Как ни странно, но у нее не было желания ни сказать ему что-то резкое, ни спросить его, ни тем более «дать по физиономии».
— Хорошо здесь, — сказал он, пододвигая к ней бокал. — Ты, я надеюсь, довольна своей жизнью?
Ну вот, подумала она, прямо-таки
— Вполне, — ответила она. — О чем ты хотел поговорить?
— Вообще-то, — сказал он задумчиво, — мне жаль, что все тогда так печально закончилось.
— Что печально закончилось? — она сделала глоток через соломинку.
— Ты понимаешь, о чем я говорю. Жизнь меняется, уходит, надо ценить то, что имеем. Наступает пора кончать с глупостями. Надеюсь, ты и Олег именно так решили однажды? Чего ты усмехаешься?..
— С чем кончать?..
— Ну, со всякой философией и так далее… С книгами… С поиском смысла и света в конце тоннеля… Все решается просто, я думаю, мы все это однажды поняли. И я тоже не хочу вспоминать. Ведь чем все могло закончиться, просто ужас. И кто нес за это ответственность? Олег? Или Антон? Почему никому тогда в голову не пришло, что нужно отвечать… Чего ты усмехаешься?
— Но ведь ты знаешь, что кто-то донес на нас, — она сделала еще глоток.
— Разве?.. — он потянулся к пачке сигарет. Закурил, выпустил дым и тихо произнес:
— Я никогда об этом не думал. Мне и в голову не приходило. И кто же это мог быть?
— А ты не догадываешься?..
Он смотрел на нее ясными, ничего не выражающими глазами. В них застыло такое недоумение, что нельзя было не поверить ему.
— Я не знаю, — ответил он. — Я действительно ничего об этом не знаю, и никогда не думал. Мне… Никто не рассказал об этом.
И глубоко вздохнул.
— Впрочем, — добавил он через минуту, — сейчас это уже неважно. Сейчас стоит подумать о том, что же из этого получилось. Зачем это все происходило, если сейчас это никому не нужно, даже нам самим. Просто было несколько безответственно… Вот и все.
Потом он говорил про свою учебу, про работу в США, о своей неудаче в семейной жизни. Он больше ни слова не сказал о том, что произошло более пятнадцати лет назад. Его голос был так задушевен, что оставалось сомневаться и сомневаться в том, что он и есть тот самый стукач. То есть осведомитель, конечно, подумала она. Он заказал еще два коктейля, а потом неожиданно сказал:
— Вообще-то я знаю один секрет. Один очень важный секрет, как можно жить при любых обстоятельствах. Хочешь, расскажу? Только не улыбайся.
— Расскажи, — она почувствовала, как у нее слегка закружилась голова.
— Как ты думаешь, можно ли поменять местами добро и зло? Добро и зло можно отличить только на каком-нибудь фоне. А если поменять фон? Кто разберется? Одному будет казаться, что добро — вот это, а другому — что вот то. И так все мы будем реализовывать свою идею добра, и не поймем друг друга, и будем считать друг друга врагами. При этом каждый делая свое добро. А результаты… Они сначала все равно неочевидны. Чтобы их оценить, должно пройти время.
— Похоже, ты становишься философом. Как Сократ, только без Платона. — Она сделала еще глоток, словно желая опьянеть, чтобы разговор стал легким и веселым.
— Никто из нас никогда не философствовал. Просто всем хочется так думать… А вообще, — сказал он несколько тише, — я думаю, что все повторится, вот увидишь. Потому что власть имущие всегда понимают, что куда лучше, когда люди заняты поисками хлеба, а не поиском истины. А потому лучше дать им столько хлеба, чтобы им было не до истины. И она придумает способ, как это сделать. Неважно, в какую форму это будет облечено, но это будет то же самое. Легенда о Великом Инквизиторе, помнишь?..
Она чувствовала, что на нее не действует алкоголь. Ей хотелось прекратить этот разговор, спросить: «Зачем ты это сделал тогда?», а потом — наоборот, она не желала знать ответ. Почему-то вдруг ей захотелось неизвестности. Разговор остался незаконченным, и эта незавершенность придала ему значительности.
Вернувшись домой, она позвонила родителям и узнала, что Алеша весь вечер прождал ее звонка, а не дождавшись, заснул.
Позже, однако, раздался междугородний телефонный звонок. Звонила Юля из Мюнхена.
— А я понимаю, для чего он снова появился, — неторопливо рассуждала она. Нет, вовсе не для того, чтобы куда-то сообщить, кому-то что-то причинить… Скажи, ты давно читала какую-либо хорошую книгу? Нет, не детектив, не дамский роман, не эту гадость, которой сейчас в России завалены лотки, а что-то хорошее, ну, например, Данте, Толстого…
Ее голос тоже не изменился. Слушая ее, Ирина представила ее такой, какой она была пятнадцать с лишним лет назад: в черных вельветовых джинсах, вязаном полосатом свитере, с ровной короткой стрижкой каштановых волос.
— А помнишь очередь на Таганку? Мы как-то забыли, что существует искусство. А философия… Но мне вообще-то было интересно другое. Какая-то другая, не стандартная, не кондовая, не советская жизнь. Полет мысли и свобода, раздвижение границ… Короче говоря, поверх барьеров… Что есть в жизни высокие цели… А сейчас все силы брошены на решение материальных проблем…
— Какая Таганка, какой Толстой?.. — прервала ее Ирина. — Ты фантазируешь. Ты грезишь тем, чего нет.
— Я ничем не грежу, — спокойно возразила Юля. — Честно говоря, я уже отвыкла от России. Здесь, в Германии, у меня все сложилось неплохо. Ну разве что иногда вспоминается Измайловский парк и наш старый трехэтажный дом, который строили пленные немцы после войны. Интересно, его уже сломали или он все еще стоит? Ну, а так… Мне уже все равно.