Островитяния. Том второй
Шрифт:
— Джон, дорогой Джон!
Лицо ее было очень близко, и колени наши соприкасались.
— Почему мы так мучаемся?
— Мучения могут быть сладостными…
— Неужели потому, что вы — чужой?
Это было чересчур. Я не выдержал, и слезы хлынули из моих глаз. Наттана подняла голову, губы ее искривились, стали некрасивыми, в глазах стояли слезы. Ее искаженное плачем лицо надрывало мне сердце, я покрывал поцелуями влажные, соленые от слез ее губы, щеки.
Страдания Наттаны, большие, чем мои, грозили тем, что я могу потерять ее в любую минуту. Я крепко
— Мучения могут быть сладостными, Наттана… Могут, поверьте!
— Нам надо подумать, — сказала девушка.
— Да, но я не могу.
— Но мы должны.
— Да, конечно.
— Нет смысла думать о наших чувствах, лучше подумаем о том, что нам делать.
И снова меня охватили отчаяние и страх, которые я заглушал объятиями и поцелуями.
Наконец мы оба обессилели…
— Наттана, уже совсем стемнело.
— Я видела, что окна стали странно голубыми.
— Как необычно, что мы здесь, Наттана.
— На мельнице?
— В Островитянии… Впрочем, я не знаю, где я.
— О, мой Джонланг! — Она обняла меня.
— Наттана, дорогая, но как же наш огонь? Угли уже дотлевают.
— Мы можем развести его снова.
Я не раздумывая встал. Все кругом закружилось, но это чувство быстро прошло. Я снова был Джоном Лангом, со своими сомнениями и проблемами.
Ощупью набрав еще опилок и горбыля, я осторожно положил их на тлеющую золу. Фигура сидевшей на скамье Наттаны была едва различима. Нет, мы не просто целовались, теперь я это понимал. Мы были ближе, чем просто целующаяся парочка. Я не помышлял о близости, однако мои руки ласкали ее бедра, а мои пальцы, даже не дотрагиваясь до ее грудей, чувствовали их округлую упругость.
Я подул на угли… Стружка занялась.
— Сколько времени до ужина, Наттана?
— Я сама все соображаю.
Мы рассмеялись.
— Полагаюсь на ваше чувство времени, Наттана.
— Оно в порядке, Джон. Еще рано.
— Интересно, приехал ли Дорн.
— Да, он уже, должно быть, дома.
Образ Дорна на мгновение живо встал передо мной. Он был так близко, что почти мог окликнуть нас.
Пламя в очаге разгоралось.
Я встал и взглянул на Наттану. Блики огня скользили по ее лицу, так что я не мог понять его выражения. Вдруг она показалась совершенно незнакомой, потом, так же неожиданно, такой желанной, что мне захотелось схватить ее, прижаться к ней, добраться до ее тела. Но словно незримая, непонятно откуда появившаяся преграда встала между нами.
— Итак, вы едете завтра, Наттана?
— Да, — ответила она, понурясь.
— О, моя дорогая!
Я сел рядом, обнял и поцеловал ее. Движения мои были ласковы и осторожны, именно потому, что слишком велико было мое желание, она же хоть и не противилась, но не стала подставлять губы для поцелуя, и мне пришлось самому искать их.
— Нам пора, — неожиданно сказала она. — Лучше прийти чуть пораньше, до ужина.
Наш день подходил к концу,
Дорога смутно белела в темноте. Когда мы проходили мимо запруды, было слышно звонкое потрескивание льда. Наттана, как мне показалось, с некоторой неохотой протянула мне руку, но я крепко взял и не выпускал ее.
Мы шли среди сосен, недалеко от дома, легкий ветер шумел в невидимых ветвях, небо было беззвездным.
Наттана отняла руку и остановилась:
— Кажется, пошел снег.
— Я не хочу, чтобы вы завтра уезжали! — воскликнул я, но она ничего не ответила… даже не сказала, что ей тоже жаль.
— Щеки горят, — произнесла она. — Это-то нас и выдаст.
— Что вы делаете?
Темная, закутанная в плащ фигура вдруг исчезла. Голос Наттаны раздался откуда-то снизу:
— Хочу остудить лицо в снегу. Вы так жарко меня целовали!
В голосе девушки послышался упрек. Я нагнулся, погладил ее руки, обнял за плечи, но она вырвалась и поднялась с колен со сдавленным смешком.
Я быстро пошел за ней.
— Наттана, прежде чем войти, позвольте…
— Что?
— Позвольте поцеловать вас!
— Прошу вас, не надо!
Дневное состояние гармонии, когда мы понимали друг друга с полуслова, прошло. Казалось, оно будет длиться вечно, а растаяло как дым.
Наттана крикнула сидевшим в гостиной, что пойдет переодеться, и, никем не замеченная, взбежала по лестнице, пряча свои предательски горящие щеки. Я вошел и первое, что увидел, была крупная, оживленная фигура Дорна, но я не мог справиться с еще обуревавшими меня чувствами и до конца осознать реальность его появления. Все Файны были в сборе.
По нашему обычаю, мы обменялись рукопожатием. Дорн выглядел похудевшим, но счастливым.
— Ну как съездил? — спросил я.
Дорн рассказал о своей поездке. Наша с Наттаной догадка подтвердилась — Дорн приехал к вечеру… Задумался ли он над тем, почему я не встречаю его?
Файны заговорили все вместе, стало шумно.
— Дорна велела передать, что хочет как-нибудь серьезно поговорить с тобой, — быстро, вполголоса сказал Дорн.
Но мне этого не хотелось. Я все еще боялся ее и знал, что по-прежнему ее люблю.
За ужином Наттана была в своем лучшем платье — том, которое надевала в день королевской аудиенции. Любопытно, виделась ли она мне сейчас такой же, как и прочим сидящим за столом. Казалось, я вижу на ее лице следы своих поцелуев, а на своем по-прежнему ощущаю поцелуи Наттаны. Трудно было поверить, что такая живая и теплая память о наших объятиях и ласках незаметна постороннему взгляду, и, хоть мы и были сейчас разобщены и никто ни о чем не догадывался, я переживал глубокое чувство горделивого удовлетворения.