Островитянин
Шрифт:
Итак, Искра и пароль. Нет, что-то здесь не то. Но что?
В нормальном состоянии я соображаю не хуже других — в меру быстро и правильно. Сейчас, однако, голова у меня не в порядке. Она моя и не моя. Чертов Цыпленок перестарался в стремлении проверить прочность моего черепа. Поэтому я медленно — гораздо медленнее, чем хотелось бы, — продираюсь сквозь чащу фактов и фактиков к выводам. «Начни с простого, — говорю я себе. — Твоя приятельница появилась на улице Царя Калояна примерно в одно время с седоусым. Это что-нибудь значит или простое совпадение?»
Я укладываю, поудобнее левую руку и загибаю мизинец. Улица Царя Калояна — раз. Легкое
Значит, так: Искра и седоусый появились одновременно, и оба — каждый по своей причине — задержались возле лежащего Слави. В маленькой толпе, сгрудившейся на тротуаре, я заметил наружника, топавшего за мной от самой гостиницы. Не могло, бы случиться, что он и Искра поменялись ролями? То есть наружник перенял у нее седоусого, а взамен передал меня? Или нет?
Пальцы правой руки служат мне для подсчета возражений. Один, два, три... Тоже три. Школьная арифметика.
Во-первых, Искра, вместо того чтобы издалека наблюдать за Слави, с места в карьер набилась на знакомство и в известном смысле расшифровала себя. Во-вторых, при чем тут появление Петкова в сладкарнице? И, наконец, мой «хвост» был приставлен отделением В, тогда как Искра работает на Гешева. При такой расстановке сил замена объектов невозможна.
И все-таки, как ни горько признать, но сдается мне, что Искра шла за седоусым. Они оказались возле упавшего Слави одновременно, и это больше, чем простое совпадение. Кому она передала седоусого? Очевидно, кому-то из людей Гешева, не замеченному мной в толпе... Из этого следует, что делом Багрянова занят не один Петков. Гешев — до поры нейтральный — сидит себе в кабинете у Львова моста, выжидая того благословенного часа, когда соседи сделают всю черную работу. При этом вполне понятно, что Искра не торопится сообщать конкуренту о пароле.
Холод врывается под одеяло и окатывает меня с ног до головы. Что же получается? Полный провал? Засвечен не только я, но и седоусый и, вполне возможно, те, кем он послан на связь?
Круг, замкнут, и выхода нет. Мысль моя мечется в нем, натыкаясь на черную черту, и, отброшенная, возвращается к исходному раз, два, три — школьной арифметике и повторению пройденного.
Ладно, давай еще раз. И спокойнее, пожалуйста. Искра, седоусый, Петков. Опять три? Везет же тебе на тройку... А если все-таки исключить седоусого и замкнуть все на себе? Могло же быть и так: оба отделения — каждое само по себе — вышли на Багрянова, но Петков перехватил инициативу и обставил Гешева. В таком случае объяснимым становится, почему Петков клюнул на модный магазин и не прибрал к рукам седоусого.
Так... Три плюс три и минус три. Что в итоге? Все та же злополучная тройка, но на сей раз в иной комбинации единиц: делом Багрянова заняты оба отделения; седоусый вне подозрений контрразведки; пора наконец вспомнить о чемоданчике.
Тепло понемногу возвращается ко мне, убаюкивает, провоцируя Слави предаться идиллическим грезам. Сейчас, когда все. как будто бы стало на места, можно и помечтать. О чем? Ну, скажем, о такой утопической возможности, как причастность
Я с трудом размыкаю веки, и сон, едва начавшись, рассеивается как розовый дым. Ну и чушь! Искра и подполье... Искра и Гешев — вот что есть наяву. Или нет? Почему бы не допустить, что Сопротивление, внедрившее Искру в ДС, поручило ей подстраховать явку на улице Царя Калояна?
Три версии. Опять три. Похоже, что мне вовек не избавиться от набившей оскомину тройки. Сущее наваждение!
Я лежу один в полной темноте и думаю о всякой всячине.
Память работает безотказно, и нет больше ни ям, ни провалов. Я всегда считал ее чем-то вроде моего личного перпетуум-мобиле и был, признаться, удивлен, когда она внезапно забастовала. К счастью, простой был краткий, и теперь я, восполняя убытки, то и дело запускаю руку в хранилище и черпаю оттуда щедрыми пригоршнями. Петков, вопрошающий об Искре и записке... Телефон Лулчева... Сценка на Плевенском вокзале... А это кто? Худое, энергичное лицо с чуть прищуренными глазами. Антон Иванов. Таким я увидел его впервые — на афише Дирекции полиции. «Разыскивается... Приметы... 50000 левов награды тому, кто...» Антон Иванов — человек из героической легенды, партизанский командир. Его бригада отбивается от карателей в Родопах. Рабочая Болгария боготворит его, и портрет, вырезанный из афиши, при обысках находят рядом с иконами.
Война... Она, а не страсть к вояжам привела меня сюда. И она же заставляет хитрить, ловчить, притворяться — делать все то, что, казалось бы, противно человеческому естеству.
...Утро приходит ко мне с ослепительным электрическим светом и голосом Петкова:
— Багрянов!
Я приподнимаю голову и тут же, не сдержав стона, роняю ее на тюфячок. Боль, поутихшая было за ночь, возвращается удесятеренной и не дает мне встать.
— Лежите, — говорит Петков и пальцем оттягивает ворот свитера. — Цыпленок, дай-ка нам кофе. Будете пить?
— Нет, — говорю я.
— Все равно две чашки, Цыпленок.
— Знаете, — говорю я хрипло, с трудом подбирая слова. — Забавные у вас методы, Петков. Сначала — дубинка, потом — кофе.
— Первое не исключает второго. Поставь его чашку на стол, Цыпленок. Захочет — возьмет.
— Не захочу.
— Ну как знаете...
Петков отпивает глоток и, наклонившись, водружает чашку возле моего лица. Вытирает платком губы. Платочек бел и свеж, и крепкий кофе оставляет на нем кровянистого цвета пятна.
— Багрянов, — говорит Петков и, сложив по сгибам платок, прячет его в нагрудный карманчик, — окончим дискуссию. В последний раз: вы ничего не напутали? Время от десяти пятнадцати до десяти тридцати и «Зора» в левом кармане? Так?
— Так.
— Тогда — до новой встречи. Цыпленок! Марко! Побудьте с ним и дайте поесть, если попросит. Туалет внизу, Багрянов. В случае чего вас проводят.
Дверь захлопывается, а я отодвигаю голову от края тюфячка. Горячий пар бьет в лицо, дразнит ароматом. Похоже, настоящий колумбийский. Или бразильский? Для господ из ДС нет ни войны, ни затруднительных таможенных режимов.