Остров

Кокоулин Андрей Алексеевич

Время от времени Натку так доставал заставленный подоконник, что она находилась в секунде-другой от того, чтобы сгрести посуду вместе с землей и ростками в помойное ведро.

Останавливало всегда одно: растения ни в чем не были виноваты. Кого уж признавать виновным и судить, так это существо, в трениках и майке босиком несмело вышедшее на кухню из санузла. Что-то Лаголев даже сесть уже боится.

Лаголев!

Не Саша, не Сашка, не Александр и даже не Шурик. Боже упаси! Только по фамилии, и вслух, и мысленно, чтобы

не ассоциировать себя с этим неприспособленным рохлей. Чтобы лишний раз не задавать себе вопрос: как, как она могла прожить восемнадцать лет с ним в одной квартире? Не вспомнить уже, чем завлек дурочку девятнадцатилетнюю. Может, как раз своей мягкотелостью и завлек. Ай, ой, Наточка, Натусенька... Много ли надо дурочке? Слово шепнуть, по головке погладить.

Игоря как-то еще родили! Тоже удивительно. Собственно, Лаголев даже старался, какой-то запал что ли у него был. И коляску приобрел, и поддерживал, и ухаживал, но, скорее всего, из-за страха, как бы чего не случилось. Вроде же и любили друг друга когда-то.

Натка смахнула злую слезу. За окном было темно. Цепочка фонарей перебегала через улицу и пряталась за тополя.

– Натка, ты как?

Засюсюкал!

Сколько же в нем отвратительного, гадкого, раздражающего дерьма! Ничего не может, только сюсюкает. Тут бьешься, как рыба об лед, еле сводишь концы с концами, себе – ничего, все ему и сыну. А в ответ?

– Никак я , все нормально, – сказала Натка. – На ужин – гречка с курицей.

– Класс! – сказал Лаголев.

Натка чуть не фыркнула на показной энтузиазм.

– Ты деньги принес? – спросила она, повернувшись. – Надо, знаешь ли, за кредит платить. Уже день просрочки.

Физиономия Лаголева сразу погасла.

– У меня – вот.

Он выложил на стол скомканные купюры. Подвинул их от себя, будто они были грязные или заражены.

– Сколько? – спросила Натка.

– Двести девяносто.

– И все?

Лаголев побледнел. Имел бы панцирь, весь в него и спрятался. И физиономия стала – как у попрошайки на улице, которому никто не подает. Шлепнуть бы по ней и раз, и другой! Чтобы слиплись глазки эти прищуренные.

– На рынке завтра… послезавтра…

Натку передернуло, но она замаскировала это движение тем, что отвернулась к плите.

– Что?

– Ну, выдадут. Должны.

– Ты потребовать можешь? – Натка взяла тарелку с посудной полки. – За два месяца, там, кажется, у тебя уже накопилось.

– Понимаешь, – замямлил Лаголев, – Кярим Ахметович…

– Носатый этот?

Натка плюхнула пластиковой лопаткой захолодевшую гречу в тарелку. Не разогревать же Лаголеву второй раз? Обойдется, и так сожрет. Тем более, что не заслужил.

– Ну, да, ты его видела. Я просто не поймал его сегодня.

– А он не знал, да?

– Знал.

– Ясно, ты не смог настоять.

Натка выбрала со сковороды кусок курицы, водрузила его на гречку и поставила

перед мужем его поздний ужин.

– Ешь.

– Еще хлеба, если можно, – попросил Лаголев.

Каким-то чудом Натка смогла спокойно открыть хлебницу, достать оставшуюся треть батона и положить на стол.

– Вилку тоже дать? – выразительно посмотрела она на мужа.

Сморщился. Понял.

– Я сам.

Сутулое ничтожество! Господи, скривилась про себя Натка, с души воротит. Похоже, пора разводиться. Квартиру только делить не хочется. Все вкладывались, и его родители, и ее, сами лет пять только на нее и впахивали.

Но ведь невозможно жить дальше!

– Нат, – подал голос Лаголев.

– Да?

– Сядешь рядом?

Был у них такой ритуал. Жена влюбленными глазами должна смотреть на то, как ее избранник употребляет ее стряпню. Вроде как общность. Вроде как возможность показать друг другу свои чувства. Поговорить. Только о чем говорить с Лаголевым? Был бы Шурик, еще можно было бы найти какие-то точки соприкосновения. С Лаголевым точки у каждого свои.

– Хорошо, – словно назло себе согласилась Натка и опустилась на стул напротив. – От меня не убудет.

– Сейчас.

Лаголев вскочил, поставил чайник на плиту, включил газ и снова сел.

– Сидим? – спросила его Натка.

– Сидим.

– Ешь.

– Ага.

Говорить было не о чем, играли в гляделки. Лаголев церемонно жевал. Ну ни на грош не было в нем маскулинности, мужского начала. Уставший мужик как ест? Торопливо, жадно, с аппетитом. Дикарь! Добытчик! А этот? Куриное филе – ножичком, будто в ресторане. С хрена ли мы в ресторане? Впрочем, по-мужски у Лаголева есть и не получилось бы, сколько он не старайся. Вот по-свински, это пожалуй.

И, извините, есть разница.

– Завтра идем? – спросил Лаголев.

– Куда? – спросила Натка, глядя через плечо в окно.

Все интересней. Нет этой физиономии, в которой перманентная виноватость мешается с унылостью. Темнота приятней. Через темноту – пятнышки чужих окон.

– По магазинам. Мы же хотели. У меня выходной.

– А деньги?

Лаголев посмотрел на холмик из купюр у Наткиной руки.

– Ну, не все же на кредит. Рублей двести останется.

– И что мы купим? – наклонилась к нему Натка. – Кроссовки, знаешь, сколько стоят? Восемьсот пятьдесят!

– Ну, можно же кроссовки оставить на потом. Я послезавтра…

Натка не стала дожидаться, когда Лаголев обрамит свою мысль в завитушки междометий и прилепит ей крылышки предположений.

– Игорь! Сынок! – крикнула она. – Никаких тебе кроссовок завтра! У нас папа без денег пришел!

– Ну, Нат… – начал Лаголев, но было уже поздно.

Сын с шумом притопал на кухню. Долговязый, в шортах и растянутой футболке с трафаретной надписью «FIFA 96», он встал на пороге, стиснул кулаки и напрягся.