Остров
Шрифт:
"ЗПУ", — вспомнил Мамонт. — Зенитно-пулеметная установка."
— Когда проходил службу, у нас такая же была, — сказал он.
Чукигек, лежа животом в кресле, смотрел в прицел с маленьким жестяным самолетиком:
— Ну что, Чук, — спросил Мамонт, — интересно еще? Не нанюхался пороху? Очень хотел.
— Понюхал. И пороха, и гнилых трупов, и всякого говна. Теперь все, хватит приключений. Теперь только вспоминать будем.
— Так все же, что нового в транзисторе? Ушел корабль черный?
— Какой еще транзистор! Вон он, этот корабль стоит, видишь?
Не сразу Мамонт
— А американцы сегодня утром на катере приходили. Наверное, барахло оставшееся собирать. А это что? — Чукигек замер, прислушиваясь к шуму в ближайших кустах.
— Сейчас поглядим, — Мамонт обходя кофейные заросли, отодвинул тяжелые от ягод ветки и замер, увидев, нацеленный на него, ствол автомата.
Перед ним стоял солдат в пыльной черной форме. Вокруг, кажется, были еще кто-то, мизантропы.
— Ни с места! Стоять! — тонко крикнул черный. — Руки за голову!
— Сам за голову, — пробормотал, появившийся у него за спиной, Пенелоп, нагнувшись над ним, одним мощным движением вырвал автомат. Мизантропы медленно подходили к черному, окружали его.
— Кого, говоришь, нашли? — В зарослях приближался голос Кента.
— Тут- один, пешка черная, — мрачно отвечал Пенелоп, — покойник будущий. Поймали вот, в кустах спал. Смотрю, лежит. Видать, караульный у них, блин.
— Спал, говоришь? — Кент, подойдя вплотную, ткнул в лицо пехотинцу стволом автомата. — Ты у меня уснешь, разделишь ложе с могильными червями.
— И воняет от него, как от овцы, — кривился Пенелоп. — Дохлый какой. Таких уже в морскую пехоту стали брать…
— Теперь сыграешь в жмура, — опять заговорил Кент. — Не знаешь кто такой? Теперь не узнаешь.
Черный растерянно улыбался, будто не зная, что делать с лицом. Один из тех, кто хотел убить его, Мамонта. Пытался.
— Как звать? — отрывисто заговорил, откуда-то появившийся, Демьяныч. — Звание — должность? Бумаги есть?
— Гляди-ка, — земляк, — чему-то обрадовался, глядя в какую-то красную книжечку, Кент, пропел с шепелявым акцентом: "Ночью, в узких улочках Риги…" — Фамильярно ткнул черного в плечо.
Ноги пехотинца вдруг бескостно вильнули в сторону, будто тот собрался затанцевать. Он резко и отчетливо побледнел.
— Раненый, — медленно и будто задумчиво проговорил Демьяныч. Достал из кармана маленький, будто аптечный, пузырек местной водки, открутил пробку. — На. Держи, держи! Глотай, чего держишь?
Черный бессмысленно смотрел на пузырек, удерживая его между вытянутыми и сдвинутыми ладонями, потом чуть не уронил.
— Ладно, ступай, — Демьяныч сильно толкнул черного в спину. — Катись!.. Одним больше, одним меньше… Не повлияет, — добавил он, помолчав.
— Пойдем, ребята, — призвал Кент. — А ты подожди нас в аду. Мы еще ненадолго задержимся здесь. Встретимся-договорим.
— Эх, не догадался допросить этого, — бормотал на ходу Демьяныч. — О чем, о чем… Главное, когда они уйдут совсем, эти черные… Ладно, скоро сами увидим.
Идущие мизантропы вытянулись в вереницу. Про раненого черного не говорили, будто сразу забыли про него. Только Пенелоп непонятно высказался:
— Всех жалко. Пока эти все не успели тебе пакостей понаделать.
— Лучше не убивать, — произнес Чукигек. — Теперь больше никогда никого убивать не буду. Завязал.
— Что убийство, — как будто с неохотой сказал Демьяныч. — Для бога наши грехи может смешные совсем. Будто ребенок игрушку сломал.
— Да, у бога такого добра, как мы, полно.
— А мы вот выжили, — заговорил Мамонт. — Не ожидал от нас. Будто камень с души… Только сейчас почувствовал.
"Какой тяжелый, оказывается, камень был."
— Да. Впереди жизнь забрезжила.
— Говорят, здесь американская база будет, военно-морская.
— Теперь здесь стариться буду, — заговорил Демьяныч. — Хорошо здесь стариться, нестрашно.
— А вот я в ИзраИль бы с удовольствием уехал, — высказался Кент. — Только там евреи, и еще хуже — арабы. Или поехать? Имя-фамилию сменить?.. Карлсон, который живет в ИзраИле, — задумчиво произнес он.
— А покойный Белоу все хотел в Рио-де-Жанейро и в белых штанах.
— Тут, глядишь, где-нибудь в Африке окажешься и вообще без штанов.
Ручей, разливаясь, постепенно становился узким еще заливом. Под спокойной, прозрачной, как зеленоватое стекло, водой лежал чистый белый песок. Сейчас он увидит море. Оказывается, он столько времени не подходил к морю и вот теперь приобрел право на это.
— Теперь ходим, выпрямившись, — сказал Мамонт. — Выпрямились, наконец… Я говорю, по морю соскучился.
"Догадались же чем заняться. Воевать. Вот дураки-то."
— …Ты молодой, не понимаешь, — о чем-то говорил Кент, похоже Чукигеку. — Вот говорят, город мечты. Я во многих городах побывал. И везде одно и тоже в глаза бросается — быт. Смотришь, везде все бегают, собственным существованием занятые. Каждый город, оказывается для быта, для жизнедеятельности. Вот думаю, единственное исключение, наверное, — Венеция. Только на Венецию надеюсь. Однако, интересовался я, там жить дорого. Город маленький и в величину не растет. В общем, тебя не пустят…
— А вот возьму да побываю там… Когда-нибудь, — слышался Чукигек. — Хоть бы посмотреть. Что за город такой, где жизнедеятельности нет…
Впереди замаячил Козюльский, длинный и сутулый, издалека в своей плоской кепке похожий на кривой гвоздь. Стало заметно, что из обрывков сетей, собранных ими по всему острову, он соорудил длинную запруду и теперь терпеливо ждал их.
— Вот я иногда думаю, — зачем-то заговорил Мамонт, — если бы мне довелось жить тыщу лет или там пятьсот, тяжело бы среди людей пришлось. Люди меняются, как в кино, а ты все прежний, древний, для других непонятный, чужой совсем. Так я бы тогда к морю пошел жить. Море, оно всегда одинаковое, и для всех всегда свое, будто родина. В крайнем случае в плаванье можно пойти от такой жизни дурацкой. Плаванье оно тоже во все времена одно, одинаковое. Я когда службу во флоте на авианосце проходил, часто об этом думал. На палубу не выпускали, даже в иллюминатор не разрешали глядеть. Сидишь, сидишь в кубрике, как в тюрьме. Тараканы кругом кишат, носками воняет, кругом одни и те же рожи прыщавые: романтика, бля. Работа и трюм. Как во времена Магеллана или викингов каких-нибудь.